Товарищъ его вздохнулъ; но такъ-какъ онъ не изъяснилъ своего вздоха, то мы приглашаемъ читателя войти съ нами въ святилище его сердца; тамъ увидимъ мы, какое божество произвело загадочный звукъ, и жрецъ будетъ въ состояніи изъяснить его истинное значеніе. Оставляя неудачную метафору, скажемъ просто, что картина домашняго крова, любви и веселой встрѣчи друзей пробудила въ груди полковника Маннерса что-то въ родѣ зависти. Впрочемъ, то не была собственно зависть, потому-что сонмъ добрыхъ духовъ ежедневно очищалъ всѣ уголки въ сердцѣ полковника Маннерса отъ малѣйшихъ зародышей зависти, ненависти или злобы; то было собственно сожалѣніе о томъ, что несмотря на множество такъ называемыхъ друзей, несмотря на цѣлый млечный путь знакомыхъ, онъ, пользуясь всеобщимъ уваженіемъ, и сознавая, что пользуется имъ по праву, не зналъ на цѣлой землѣ ни одного уголка, гдѣ встрѣтили бы его послѣ битвы, труда и опасностей любящее сердце, открытыя объятія, веселыя привѣтствія и сверкающіе радостью глаза. Онъ чувствовалъ, что ему всюду чего-то недостаетъ, что въ магической цѣпи его жизненныхъ отношеній нѣтъ одного звѣна, и вздохнулъ, не изъ зависти, но съ горя. Отчасти это зависѣло отъ обстоятельствъ, бывшихъ внѣ его власти. Оставшись сиротою въ самой ранней молодости, онъ не зналъ ни отцовскаго крова, ни груди матери; ни братья, ни сестры не сопутствовали ему на пути жизни; у него были только дальніе родственники; о немъ заботились во время его дѣтства и юношества, какъ о послѣдней отрасли стариннаго рода; онъ не зналъ тѣсныхъ связей родства, оплетающихъ и согрѣвающихъ насъ въ нѣдрахъ многочисленнаго семейства.
Въ этомъ отношеніи одиночество его было невольное; но что онъ не обзавелся своимъ домомъ и не вступилъ въ союзъ столько же тѣсный, какъ и тотъ, въ которомъ отказала ему судьба, это зависѣло отъ его воли, или, лучше сказать, прихоти, причуды, проистекавшей прямо изъ его натуры, хотя и не ладившей, по-видимому, съ другими его свойствами.
Эта причуда (ее нельзя назвать капризомъ) тѣсно связана съ исторіею его жизни; она была плодомъ прошедшихъ событій, которыя мы здѣсь изложимъ. Къ сожалѣнію, я долженъ разрушить всѣ предположенія, возникшія, можетъ статься, въ воображеніи читателя при словѣ "прошедшая исторія жизни полковника Маннерса". Онъ не испыталъ несчастія въ любви, не потерялъ предмета своей страсти во время пожара или переправы черезъ рѣку, или инымъ изъ несчастныхъ случаевъ, употребляемыхъ обыкновенно съ подобною цѣлью. Нѣтъ, онъ не имѣлъ причины оплакивать жестокость или потерю любимой женщины, потому-что до самой минуты знакомства съ читателемъ никогда не былъ влюбленъ.
Дѣло въ томъ, что съ-молоду полковникъ Маннерсъ былъ удивительно хорошъ собой, и прозорливые друзья увѣряли его, что этотъ даръ есть его лучшее достояніе въ настоящемъ и блистательнѣйшая надежда въ будущемъ. Маннерсъ былъ отъ природы вовсе не тщеславенъ; но, видя, что большая часть окружающихъ его людей удивлялись красотѣ его лица гораздо больше, нежели красотѣ души, и любили его за гармонію внѣшнихъ формъ больше, нежели за хорошія качества сердца, онъ убѣдился, что какого уваженія ни заслуживали бы умственныя способности, любовь пробуждается только красотою, и это убѣжденіе сдѣлалось существенною частью сѣти идей, которая, по мнѣнію многихъ, составляетъ самую душу, а по-моему только внутреннее украшеніе души. Двадцати лѣтъ отъ роду Маннерсъ заболѣлъ вдругъ оспою. Нѣсколько времени ему не позволяли смотрѣться въ зеркало, и врачи увѣряли его, что на лицѣ его не останется разительныхъ слѣдовъ болѣзни; но когда наконецъ онъ взглянулъ въ зеркало, то увидѣлъ передъ собою лицо совершенно ему незнакомое. Родные между тѣмъ, заботясь о собственной безопасности, не посѣщали его; и когда онъ, выдержавши долгій карантинъ въ деревнѣ, явился съ визитомъ къ одной кузинѣ, блиставшей нѣкогда за карточными столами при Георгѣ I, старуха поклонилась ему какъ чужому, а потомъ, узнавши, что это Маннерсъ, воскликнула: "Боже мой, Чарльзъ, какъ ты страшенъ!"
Маннерсъ и самъ дошелъ до этого убѣжденія; природная скромность и разочарованіе пробудили въ немъ увѣренность, что онъ никогда, ни при какихъ обстоятельствахъ, не можетъ быть любимъ женщиной. Онъ покорился судьбѣ и рѣшился не думать и не искать того, чѣмъ не суждено было ему наслаждаться. Сначала, по естественному въ человѣческой натурѣ стремленію, онъ бросился въ крайность; оставя женскую любовь совершенно въ сторонѣ, онъ подумалъ, что и дружба мужчинъ будетъ охлаждена его измѣнившеюся наружностью, и что онъ всегда будетъ предметомъ сожалѣнія, граничащаго съ презрѣніемъ. Жизнь доказала ему впослѣдствіи времени ложность этой мысли, но она все-таки оказала значительное вліяніе на его поведеніе. Сознавая въ себѣ великую силу ума и высокія качества сердца, онъ положилъ развить ихъ до возможно высокой степени и пріобрѣсти глубокое уваженіе въ замѣнъ недоступной любви. Служа въ арміи, онъ, съ досады на свое безобразіе, лишавшее его счастья, требуемаго его натурой, безъ разбора вдавался, незнакомый со страхомъ, въ личныя опасности и заслужилъ въ первые годы службы прозваніе безстрашнаго. Скоро однако же замѣтили, что всякой разъ, когда какое-нибудь предпріятіе бывало поручаемо ему, успѣхъ вѣнчалъ дѣло, и что неустрашимость его шла объ руку съ искусствомъ.
Мало-по-малу онъ увидѣлъ, что красота не составляетъ необходимаго условія для дружбы съ мужчинами и въ особенности съ солдатами. Горячее сердце и благородныя чувства, руководимыя благоразуміемъ и скромностью, скоро заслужили ему любовь и уваженіе въ различныхъ корпусахъ арміи, гдѣ онъ служилъ, и онъ сблизился съ однимъ или двумя изъ своихъ сослуживцевъ. Но что касается до любви женщинъ, то онъ не имѣлъ, къ сожалѣнію, повода измѣнить свой образъ мыслей. Да онъ и не старался измѣнить его, потому-что любовь женщины, какъ мы уже сказали, необходимо требовала, по его мнѣнію, красоты, и это убѣжденіе было тѣсно сплетено съ кругомъ его остальныхъ идей. Онъ пересталъ объ этомъ и думать, посвятилъ себя совершенно своему званію, пріобрѣлъ славу, любовь и уваженіе сослуживцевъ, вѣсъ въ обществѣ, и былъ доволенъ, или если и не былъ вполнѣ доволенъ, то по-крайней-мѣрѣ тижелое чувство, тоска по болѣе тѣсномъ союзѣ, основанномъ на гармоніи сердецъ, а не головъ, высказывалась въ немъ только изрѣдка невольнымъ вздохомъ, подобно тому, какъ это случилось и теперь.
Спутникъ его замѣтилъ этотъ вздохъ, но не сдѣлалъ на него никакого замѣчанія. Несмотря на тѣсную дружбу съ Маннерсомъ, возникшую изъ взаимныхъ услугъ, о которыхъ мы разскажемъ потомъ подробнѣе, онъ чувствовалъ, что старое знакомство не даетъ ему права заглядывать въ глубочайшія нѣдра чужой души, изъ которыхъ вылетаютъ подобные вздохи. Онъ только замѣтилъ, что легкая тѣнь, омрачившая лицо его друга, пала на него отъ словъ, изображавшихъ счастье, неладившее съ мизантропіей Маннерса. Онъ пришпорилъ лошадь и перемѣнилъ разговоръ.
Это было, какъ уже сказано, подъ-вечеръ; когда всадники проѣзжали мимо цыганскаго табора, потокъ пурпурныхъ лучей пролился на дорогу съ неба, обѣщавшаго цѣлый рядъ ясныхъ дней; потомъ, когда они съѣхали на ровную плоскость и обогнули лѣсъ по дорогѣ вокругъ холмовъ, небо начало сѣрѣть, и по чащѣ засверкали золотыя точки, возвѣстившія о быстромъ приближеніи темноты. Полмили дальше засвѣтлѣла серебряная, широкая полоса рѣки, и черезъ четверть часа путники доѣхали до мѣста, гдѣ эта рѣка круто поворачивала вокругъ выступивщаго изъ горной цѣпи мыса, и гдѣ едва оставалось мѣстечко для проѣзда между берегомъ и лѣсомъ. По ту сторону рѣки тянулся узкій зеленый лугъ, окаймленный соснами, и отъ изгиба берега шла вправо глубокая и темная лощина. Тѣнь деревъ надъ водою, тѣмнѣющее небо и пустынный характеръ этого мѣста дѣлали мрачное впечатлѣніе; воронъ тяжело поднялся съ берега и каркая опустился на какую-то падаль въ тростникѣ.
-- Вотъ мѣстечко! какъ нарочно устроено для разбоя, сказалъ полковникъ Маннерсъ, слегка обращаясь къ де Во, нѣсколько минутъ хранившему молчаніе.
-- Да, отвѣчалъ де Во: -- двадцать лѣтъ тому назадъ на этомъ самомъ мѣстѣ былъ убитъ мой дядя.