-- Въ-самомъ-дѣлѣ? спросилъ Маннерсъ, и потомъ прибавилъ: -- да, помнятся, я что-то объ этомъ слышалъ, еще ребенкомъ, но подробности забылъ.

Онъ произнесъ эти слова, какъ-будто давая знать, что желалъ бы снова выслушать исторію; но де Во промолчалъ. Черезъ минуту вниманіе путниковъ было привлечено топотомъ лошади, бѣжавшей крупною рысью. Секундъ черезъ двадцать мимо нихъ быстро проѣхалъ всадникъ, закутанный въ широкій плащь; онъ не заговорилъ и даже не раскланялся съ ними, но появленія его было достаточно, чтобы прервать начатый разговоръ. Когда незнакомецъ исчезъ, Маннерсъ почувствовалъ, что ему неловко повторить сказанное, если де Во самъ не станетъ продолжать разговора. Но де Во молчалъ; онъ не принадлежалъ къ числу людей, любящихъ распространяться о несчастіяхъ друзей и родныхъ, и завелъ другой разговоръ, обративши вниманіе своего спутника на горы и межи, отдѣлявшія землю его отца отъ земель тетки, и съ увлеченіемъ заговоривши о весело проведенномъ здѣсь дѣтствѣ и новыхъ надеждахъ, пробужденныхъ въ груди его видомъ родныхъ полей. Слова его отзывались впрочемъ какимъ-то недовольствомъ, странно противоречившимъ теплотѣ его чувствъ и выраженій. Онъ какъ-будто сомнѣвался въ любви, о которой говорилъ такъ краснорѣчиво, не вѣрилъ, казалось, въ радость, которую чувствовалъ такъ живо, и даже смѣялся до нѣкоторой степени надъ самимъ собою, что говоритъ о вещахъ, въ которыхъ такъ страстно желаетъ увѣриться.

Но такова была школа, въ которой воспитался де Во. Онъ жилъ постоянно на верху счастья и не зналъ ни въ чемъ препятствій; а это, по моему мнѣнію, вѣрнѣйшій путь къ мизантропіи. Нельзя предположить, чтобы человѣкъ сдѣлался мизантропомъ вслѣдствіе великихъ несчастій. Нѣтъ! имъ дѣлается тотъ, кто былъ счастливъ ter et amplius. Только избалованныя дѣти слѣпой богини бьются на ея колесѣ; а испытавшіе однѣ неудачи впиваются въ ободъ, надѣясь на лучшій оборотъ его, пока онъ не сбросятъ ихъ въ безграничное будущее.

Эдвардъ де Во былъ въ апогеѣ своего счастья. Онъ не зналъ, что такое серьёзная неудача или великое несчастіе; но именно поэтому-то и скоплялъ онъ въ памяти всѣ испытанныя имъ легкія непріятности и готовъ былъ заколоться булавками. Впрочемъ, можетъ статься, что это расположеніе духа было у него наслѣдствевное: въ отцѣ его оно высказывалось еще рѣзче, проявляясь въ раздражительной нетерпѣливости и оскорбительномъ презрѣніи къ тѣмъ, кто ему не нравился; въ сынѣ оно мѣшалось съ болѣе человѣческимъ чувствомъ и, очищенное въ средѣ нѣжнаго сердца, высказывалось только улыбкою надъ чѣмъ-нибудь ложнымъ, притворнымъ или безсмысленнымъ, въ ѣдкомъ сарказмѣ надъ низостью или злобой, или въ горячемъ негодованіи на малодушіе.

Теперь, когда онъ ѣхалъ на свиданье съ друзьями, которыхъ не видалъ года три, въ сопровожденіи друга, не видавшаго ихъ никогда, маленькій міръ его сердца пришелъ въ странное движеніе. Радость, какую только можетъ чувствовать теплое сердце, возставала противъ холода свѣтскихъ приличій, но при всемъ томъ онъ мучилъ себя тысячью воображаемыхъ неловкостей. То казалось ему, что явный восторгъ его недостоинъ порядочнаго человѣка и роняетъ его въ глазахъ товарища; то начиналъ онъ сомнѣваться, довольно ли горячо встрѣтятъ его родные и друзья и оправдаютъ ли они его неумѣренную радость; а самъ онъ между тѣмъ, боясь показаться смѣшнымъ, скрывалъ своя чувства, чтобы не подать даже искреннему другу своему повода хоть къ малѣйшей насмѣшкѣ.

-- Напрасно я не оставилъ Маннерса въ Лондонѣ, думалъ онъ,-- лучше, если бы всѣ дурачества перваго свиданія прошли безъ него. Впрочемъ, такъ угодно было тетушкѣ, и теперь этого уже не измѣнишь.

Заря угасла наконецъ совершенно, и сумерки облегли деревья, рѣку и горы. Звѣзда за звѣздою засверкали на небѣ, и свѣтъ ихъ становился все ярче и ярче, по мѣрѣ того, какъ плавающій въ непостижимой безднѣ шаръ нашъ обращался одной гемисферой своей прочь отъ солнца. Наконецъ совершенно стемнѣло.

Черезъ десять минутъ, дорога, пролегавшая между горами и рѣкою и часто сворачивавшая съ настоящаго своего направленія, привела ихъ къ крутизнѣ надъ обширною долиной, въ которой полковникъ Маннерсъ скорѣе отгадалъ, нежели разглядѣлъ разбросанную большую деревню. По скату горы были разсыпаны сотки блестящихъ точекъ: то огни сверкали въ окнахъ хвалить, какъ свѣтящіеся черви среди темной зелени огорода; иногда, при входѣ или выходѣ кого-нибудь изъ обитателей деревни, сквозь разстворенную дверь разливалась и въ ту же минуту угасала яркая полоса пламени. Чуткая собака услышала топотъ лошадей, тявкнула раза два или три и залилась потомъ нескончаемымъ лаемъ. Скоро завторили ей другія и, подобно людямъ, всегда готовымъ поднятъ шумъ, затянули хоромъ, не разбирая, слышали ли онѣ топотъ, возбудившій негодованіе запѣвалы, или нѣтъ.

Это привѣтствіе обрадовало де Во: оно напомнило ему, что онъ дома, или по-крайней-мѣрѣ близко жилища, которое ему дороже всѣхъ прочихъ. Онъ указалъ на гребень горы за деревней: тамъ, на серебристомъ западномъ небѣ, рисовался рѣзкій черный силуэтъ большого дома со множествомъ трубъ, архитектуры не легкой и не игривой, но приличной странѣ мира и комфорта.

-- Вотъ домъ моей тетки, сказалъ онъ. По дорогѣ, отъ того мѣста, гдѣ встрѣтили мы проѣзжаго, до него около трехъ миль; а по тропинкѣ черезъ горы не будетъ и одной. но по тропинкѣ проѣхать верхомъ невозможно; иначе я непремѣнно рискнулъ бы вашей шеей, Маннерсъ, а ужъ не поѣхалъ бы въ объѣздъ.