И -- странно!-- объѣздъ этотъ показался де Во гораздо длинѣе и скучнѣе именно въ ту минуту, когда онъ увидѣлъ уже передъ собою домъ, окончательную цѣль путешествія. Не вдаваясь въ изслѣдованіе предмета, до котораго вамъ нѣтъ дѣла, мы можемъ предположить, что въ груди де Во проснулось смутное, безотчетное чувство сомнѣнія и страха, знакомое почти каждому, кто послѣ долгаго отсутствія подъѣзжалъ къ своему дому,-- чувство, которое по справедливости можно назвать порожденіемъ нашихъ надеждъ,-- робость, которую зарождаетъ въ насъ сознаніе шаткости людской судьбы, и которая проходитъ только тогда, когда мы удостовѣрились, что все благополучно. Кто, возвращаясь домой издалека, не задавалъ себѣ вопроса при видѣ родимой кровли: "все ли тамъ по прежнему? не коснулось ли несчастіе этого порога? не посѣтили ли этого жилища болѣзнь или горе? миновала ли его смерть?"
Какія чувства ни шевелились бы въ груди де Во, онъ, несмотря на долгій объѣздъ и свое нетерпѣніе, укоротилъ поводья и убавилъ шагу, указывая спутнику своему на темный профиль дома. Въ эту минуту свѣтъ блеснулъ въ одномъ изъ оконъ, перешелъ въ другое и потомъ вдругъ освѣтилъ три окна рядомъ. Это походило на привѣтствіе, на маякъ, извѣщавшій, что все благополучно; и хотя теперь никто и въ грошъ не ставитъ вещи, которыя нѣкогда, будучи ловко прилагаемы къ дѣлу, выигрывали сраженія, т. е. предзнаменованія, однако же у всякаго есть своя невысказанная и непризнанная авгурская системка. Эдвардъ и его товарищъ, увидѣвши благопріятный знакъ, пришпорили лошадей и весело двинулись впередъ.
ГЛАВА II.
Читатель, любящій разнообразіе, вѣроятно будетъ радъ, если мы, оставивши нашихъ всадниковъ, обратимся теперь къ другому, не менѣе важному въ нашемъ разсказѣ лицу.
Въ этомъ же самомъ лѣсу, который, какъ уже сказано, покрывалъ холмы и облегалъ съ обѣихъ сторонъ дорогу, только съ другой, отдаленнѣйшей части его, куда не проникалъ еще взоръ читателя, шелъ въ это время скорымъ, но спокойнымъ шагомъ человѣкъ; онъ пробирался по тропинкѣ до-того закрытой вѣтвями мелкаго кустарника, что по ней могъ слѣдовать только хорошо знакомый со всѣми уголками лѣса.
Человѣкъ этотъ былъ съ виду худощавъ и казался высокъ, хотя въ сравненіи съ другими и нельзя было причислить его къ высокорослымъ. Длинныя жилистыя руки, маленькія ступни, тонкія голени говорили о большой дѣятельности, хотя онъ вступалъ уже въ тотъ возрастъ, когда гибкость и ловкость молодости обыкновенно исчезаютъ. На немъ былъ старый длинный бурый кафтанъ, неизмѣримаго объема въ сравненіи съ его худощавой особой; пробираясь какъ змѣй сквозь чашу, путникъ походилъ на угря въ плащѣ, если воображеніе читателя довольно живо для такого сравненія. Шляпа, видѣвшая много прошедшихъ дней, была надвинута на его глаза, и подъ ней красовалось лицо, искупавшее невзрачность всей остальной фигуры. Цвѣтъ этого лица говорилъ о происхожденіи путника: оно было блѣдно-зеленовато, безъ всякаго слѣда румянца,-- лицо чисто Цыганское. Небольшой, слегка орлиный носъ особенной формы, представлялъ отъ корня до конца своего гогартовскую линію красоты. Брови были тонки и ровны какъ у черкешенки; глаза, оттѣненные длинными, густыми, черными рѣсницами, свѣтились дикимъ, мрачнымъ, меланхолическимъ огнемъ. Лобъ былъ широкъ и высокъ; длинные, лоснящіеся, черные волосы непринужденно падали густыми волнами вокругъ лица и не носили на себѣ слѣда убѣляющей руки времени, хотя путнику не могло быть меньше пятидесяти пяти или шести лѣтъ, а было можетъ быть и больше. Зубы его были такъ крѣпки и бѣлы, какъ-будто бетель въ-самомъ-дѣлѣ имѣетъ чудесныя свойства, приписываемыя ему его продавцами.
Таковъ былъ человѣкъ, кравшійся сквозь кустарникъ такъ незамѣтно, что не спугнулъ бы, казалось, и чуткаго оленя. Онъ пробирался къ табору, отстоявшему отъ него еще довольно далеко, и хотя очевидно былъ хорошо знакомъ съ мѣстностью, но все-таки долженъ былъ выглядывать разныя примѣты, чтобы не сбиться съ пути. Встрѣчая какой-нибудь пригорокъ, возвышавшійся надъ остальною мѣстностью, онъ всходилъ на него и нѣсколько минутъ вглядывался въ окрестный лѣсъ, озаренный багровыми лучами вечерняго солнца.
Всякой разъ при подобномъ обзорѣ могъ онъ замѣтить на разстояніи одной мили голубоватый дымъ, ровно подымавшійся въ тихомъ воздухѣ на нѣсколько сотъ футовъ вверхъ и потомъ разстилавшійся по лѣсу легкими клубами. Туда направлялъ онъ постоянно свой путь; и всякой, кто замѣтилъ страсть цыганъ разводить огонь у даже когда по-видимому въ немъ нѣтъ никакой надобности, едва ли усомнится, что онъ служитъ имъ во многихъ случаяхъ путеводнымъ сигналомъ.
Сквозь чащу скоро итти нельзя; настали почти совершенные сумерки, прежде нежели цыганъ достигъ табора своихъ земляковъ. Слухъ людей, безопасность которыхъ часто зависитъ отъ остроты его, обыкновенно изощренъ привычкою, и тихіе шаги путника не ускользнули отъ вниманія сидѣвшихъ вокругъ огня. Они мало обратили вниманія на всадниковъ, проѣхавшихъ мимо нихъ четверть часа тому назадъ, но звукъ спокойной поступи со стороны лѣса, шумъ разбиваемыхъ вѣтвей и легкое хрустѣніе осеннихъ листьевъ сдѣлали на нихъ впечатлѣніе гораздо сильнѣе. Двое или трое статныхъ молодцовъ вскочили и стали прислушиваться, откуда идутъ шаги, какъ-будто желая угадать, какого рода посѣтитель сокрытъ деревьями. Черезъ минуту путникъ вышелъ въ пролѣсокъ, и товарищи его увидѣли, что имъ нечего опасаться. Вставшіе обратились къ прочимъ и сказали: "Это Фарольдъ". Въ голосѣ ихъ выразилось мало удовольствія, но не было и безпокойства.
Нѣсколько молодыхъ цыганъ, одѣтые, подобно богинѣ радуги, въ пестрыя лохмотья, бросились на-встрѣчу пришедшему; а старшіе члены почтеннаго собранія, засѣдавшаго подъ дубами, встрѣтили его спокойно оставшись на своихъ мѣстахъ, съ лицами, выражавшими уваженіе съ примѣсью какого-то неудовольствія.