-- Не знаю, Изидора, не знаю. Мнѣ часто приходитъ на мысль, что близкое знакомство съ этимъ языкомъ заглушаетъ чувство. Одинъ великій критикъ сказалъ, говорятъ, увидѣвши Аполлона Бельведерскаго; "будь губа на волосъ длиннѣе, и Аполлонъ исчезъ бы." Слова нѣтъ, замѣчаніе было очень справедливо и тонко, но согласитесь, что тотъ чувствовалъ красоты безсмертной статуи въ тысячу разъ глубже, кто при видѣ ея воскликнулъ только: "великій Аполлонъ!" Свѣжее чувство совершеннаго невѣжды я предпочитаю механическому вкусу человѣка, мѣряющаго длину костей Венеры, разлагающаго краски Клода Лоррена, или ощупывающаго обрѣзъ книги, вмѣсто того, чтобы заглянуть въ ея содержаніе.

-- Однако же, сказала Маріанна, сидѣвшая до сихъ поръ молча: -- мнѣ кажется, что если человѣкъ хорошо писалъ и изучилъ вещь, такъ изъ этого вовсе не слѣдуетъ, чтобы онъ утратилъ свѣжесть врожденнаго вкуса. Умѣй я писать какъ Клодъ Лорренъ или Пуссень, я вѣроятно не меньше теперешняго наслаждалась бы хорошимъ видомъ.

-- Конечно такъ, сказала миссъ Фоллклендъ: -- но согласись, что тотъ, кто пишетъ какъ Клодъ Лорренъ или Пуссенъ, не станетъ разглагольствовать, какъ знатокъ.

-- Знаніе, сказалъ Маннерсъ похоже, я думаю, на баснословный напитокъ, вліяніе котораго зависѣло отъ личности пьющаго: одни пили изъ него смерть, другіе безсмертіе, одни мудрость, другіе безуміе. Короткое знакомство съ искусствомъ, при тонкомъ вкусѣ и здоровомъ, крѣпкомъ умѣ, дѣлаетъ вкусъ еще тоньше и научаетъ умъ скромности, открывая въ каждомъ знаніи неизмѣримую перспективу познаваемаго; а если вкуса нѣтъ и умъ хромаетъ, результатомъ знанія будетъ тщеславіе непереваренныхъ знаній и звонъ пустыхъ, ничего незначащихъ терминовъ.

-- А что случается чаще? отвѣчай мнѣ Маннерсъ, сказалъ де Во.

-- Девять сотъ девяносто девять разъ изъ тысячи случается второе, сказалъ Маннерсъ: -- и, что еще хуже, число готовыхъ кланяться тщеславію непереваренныхъ знаній и вѣрить звону пустыхъ терминовъ и того больше. Истинный же вкусъ и геній принуждены довольствоваться остальной тысячной частью.

-- Отчего же говорятъ, спросила Маріанна: -- что истина всегда наконецъ торжествуетъ, несмотря на противоборство ужасной массы заблужденій?

-- Потому-что истина, отвѣчалъ Маннерсъ: -- по самой сущности своей есть нѣчто постоянное, вѣчное, а ложь, какого бы рода она ни была, нѣчто преходящее. Вотъ, мнѣ кажется, главная причина; при ближайшемъ разсматриваніи, является много занимательнаго и въ самомъ процессѣ торжества истины, потому-что ему содѣйствуетъ сама ложь. Передъ вами прекрасная статуя или прекрасная картина, въ строгомъ, но не рѣзкомъ стилѣ, возбуждающая удивленіе знатока и не обращающая на себя вниманія толпы. Человѣкъ безъ вкуса видитъ, что другой, со вкусомъ, любуется ею и выхваляетъ красоты ея; и такъ-какъ нѣтъ на свѣтѣ ничего раболѣпнѣе глупости, то онъ спѣшитъ притвориться, что тоже видитъ эти красоты, и начинаетъ трубить о нихъ всѣмъ и каждому, какъ о собственномъ своемъ открытіи. Приходятъ другіе взглянуть на статую, и такъ-какъ дуракъ никогда не даетъ перекричать себя дураку то всѣ хоромъ поютъ ей хвалебный гимнъ, и слава ея установлена.

-- Если не вмѣшается кто-нибудь изъ ученыхъ дураковъ, сказалъ де Во.-- Тщеславіе задорно: ему всегда хочется командовать, а не повиноваться: и вотъ приходитъ знатокъ: онъ осуждаетъ наповалъ все, что другіе похвалили; онъ объявляетъ, что въ статуѣ нѣтъ рисунка, что въ картинѣ нѣтъ жизни. Другіе кричатъ разумѣется: "это очевидно!", удивляются, какъ могли они дивиться подобной вещи, и слава ея меркнетъ.

-- Но тотъ же процессъ повторяется снова, возразилъ Маннерсъ.-- Ученый дуракъ и его поколѣніе умираютъ, но достоинство вещи остается; кто-нибудь снова обращаетъ на нее вниманіе людей, и слава ея устанавливается окончательно.