-- Право, полковникъ, сказала мистриссъ Фальклендъ:-- мнѣ кажется, вы допускаете мысль Маріанны слишкомъ безусловно. Что истинно хорошее всегда вѣнчается подъ конецъ успѣхомъ, безспорно, справедливо въ отношеніи къ чрезвычайному; но чрезвычайныя достоинства являются можетъ быть разъ во сто лѣтъ; и жизнь научаетъ насъ, что ежедневныя добродѣтели, будничные подвиги и достоинства не всегда вѣнчаются успѣхомъ. Шарлатанство часто одерживаетъ надъ ними верхъ, а человѣкъ истинно даровитый и доблестный проживаетъ вѣкъ свой скромно, никѣмъ не замѣченный, и скоро забытъ послѣ смерти. Это до такой степени справедливо, что даже человѣкъ съ истиннымъ талантомъ чувствуетъ необходимость прибѣгать для успѣха къ легкому шарлатанству. Если бы Маріанна сказала, что все по существу своему безсмертное, само по себѣ непреходящее, должно окончательно пріобрѣсти успѣхъ, если оно хорошо, или рушиться, если оно дурно, я согласилась бы съ нею безусловно; но что касается до вещей менѣе прочныхъ,-- а изъ нихъ-то и состоитъ свѣтъ,-- я убѣждена, что успѣхъ ихъ зависитъ отъ случая.

Маннерсъ улыбнулся и отрекся отъ своей теоріи, или по-крайней-мѣрѣ допустилъ въ ней измѣненіе, согласившись съ замѣчаніемъ мистриссъ Фальклендъ; онъ принадлежалъ къ числу тѣхъ людей, которые, будучи вообще правы, не боятся быть добросовѣстными въ спорѣ. Но его правдивость была глубже: она проистекала прямо изъ души его, была чертою его характера; пусть покажется это многимъ неестественно, а онъ такъ любилъ истину, что никогда не продолжалъ спора противъ своего убѣжденія, когда кто-нибудь опровергъ его мнѣніе. Онъ согласился съ мыслью мистрисъ Фальклендъ.

Изидора прибавила, что и она того же мнѣнія, и что не желала бы убѣдиться въ противномъ, потому-что разъединеніе доблести съ успѣхомъ есть въ ея глазахъ вѣрнѣйшее ручательство за будущую жизнь. Де Во засмѣялся, назвалъ ее философкою, и разговоръ перешелъ къ другимъ предметамъ.

Съ завтракомъ разстаешься неохотно. Съ мыслью о днѣ всегда болѣе или менѣе неразлучна мысль о трудѣ, и, какъ бы легокъ ни былъ этотъ трудъ, человѣку всегда чувствуется, что послѣ завтрака онъ принужденъ испытать на себѣ слѣдствія осужденія, изрѣченнаго надъ людскимъ родомъ; это чувство заставляетъ его медлить за чаемъ и кофе, поглядывать въ окно или въ каминъ или играть ножемъ и вилкою дольше нежели слѣдуетъ. Общество умѣло провести пріятный часикъ за завтракомъ, доставивши разнообразныя занятія устамъ. Когда всѣ встали, Изидора съ матерью и де Во съ Маріанной начали совѣтоваться, какъ провести день, а Маннерсъ, простоявши нѣсколько минутъ у окна, ушелъ къ себѣ въ комнату написать нужное письмо въ Лондонъ.

Вскорѣ послѣ того, толстый и почтенный служитель извѣстный уже вамъ подъ именемъ Петра, вошелъ въ столовую и съ церемоніяльною почтительностью вручилъ Маріаннѣ письмо. Маріанна слегка покраснѣла и поблѣднѣла; въ ревнивомъ мужѣ смущеніе ея могло бы пробудить подозрѣніе; но все это произошло оттого, что она съ перваго взгляда узнала руку своего дяди и, помня непріятное впечатлѣніе послѣдней съ нимъ встрѣчи, боялась, что содержаніе письма будетъ непріятно. Нe останавливаясь на чтеніи адреса, она распечатала письмо. Сначала милая улыбка озарила лицо ея, но потомъ оно приняло серьёзное, озабоченное выраженіе, и Маріанна подала письмо мистриссъ Фальклендъ съ словами:

-- Прочтите; дядюшка очень любезенъ и вмѣстѣ съ тѣмъ очень нелюбезенъ. Впрочемъ, это касается васъ и Эдварда больше, нежели меня.

Мистриссъ Фальклендъ взяла и прочла письмо. Оно было слѣдующаго содержанія:

Во-первыхъ, благородный лордъ изъявлялъ столько любви къ Маріаннѣ де Во, сколько отъ роду не выражалъ никому изъ смертныхъ. Потомъ онъ говорилъ, что ничто въ мірѣ не доставляло ему столько отрады, какъ мысль о союзѣ сына его съ нею, что это его единственное утѣшеніе на старости лѣтъ и вознагражденіе за много испытаннаго горя. Потомъ, что онъ надѣялся провести нѣсколько дней съ Эдвардомъ и Маріанной, въ ожиданіи предстоящей сватьбы, и присутствовать при церемоніи. И наконецъ приступалъ къ главному предмету своего посланія: онъ изъявлялъ горькое сожалѣніе о томъ, что все это не можетъ исполниться по случаю пребываніи въ домѣ сестры его полковника Маннерса, такъ глубоко его оскорбившаго. Маріанна, писалъ онъ, пойметъ, что ему нельзя явиться въ Морлей-Гоузъ, пока Маннерсъ тамъ въ качествѣ гостя его сестры и друга его сына; но онъ проситъ ее не останавливать сватьбы по причинѣ его отсутствія, и желаетъ увидѣться съ нею какъ можно скорѣе послѣ бракосочетанія.

Покамѣстъ мистриссъ Фальклендъ и послѣ нея де Во читали письмо, Маріанна стояла потупивши глаза. Многое въ этомъ письмѣ ее радовало и многое огорчало; но она охотно пожертвовала бы первымъ, чтобы уничтожить второе. Ей было очень непріятно, что отъ нея требуютъ несправедливости и какъ-будто надѣются склонить ее къ этому увѣреніями въ преданности и любви; равно непріятна была и мысль, что лордъ Дьюри не будетъ присутствовать на сватьбѣ своего сына. Умная, одаренная тактомъ женщина всегда спрашиваетъ себя: что этомъ скажутъ? и не дай Богъ, чтобы она забыла этотъ вопросъ. Такъ подумала и Маріанна: что-то скажутъ объ отсутствіи лорда Дьюри на ея сватьбѣ? Она почувствовала, что комментаріи добрыхъ знакомыхъ будутъ нелестны для ея самолюбія. Эти мысли шевелились въ умѣ ея, покамѣстъ глаза разсматривали фантастическій цвѣтокъ на дамасской салфеткѣ; но должно сказать, что она не пожелала удаленія Маннерса ради своего успокоенія. Она желала конечно найти въ дядѣ болѣе справедливости и великодушія, но ясно понимала, кто тутъ виноватъ.

Мистриссъ Фальклендъ почти всегда вѣрно угадывала чувства Маріанны; теперь она поняла, какъ непріятенъ долженъ быть для ея племянницы поступокъ лорда, и, впечатлѣніе его показалось ей сильнѣе, нежели было въ самомъ дѣлѣ.