Покамѣстъ Маріанна складываетъ, запечатываетъ, надписываетъ письмо и отдаетъ его слугѣ для немедленной отсылки, мы обратимся къ другой части нашего разсказа,-- къ человѣку, присутствіе котораго надѣлало всю тревогу.
ГЛАВА VI.
Разставшись съ лордомъ Дьюри въ концѣ сада, Маннерсъ пошелъ обратно домой, только нѣсколько медленнѣе пэра, потому-что его не волновала ни какая страсть. И точно, какъ подумаешь, человѣкъ, несмотря на всѣ его притязанія, на умствованія о своемъ бытіи и чванствѣ пестрою покрышкой, очень похожъ на дѣтскую куклу, у которой руки, ноги и даже голова повинуются ниткамъ; страсти дергаютъ его и заставляютъ дѣйствовать не только безъ, но даже противъ его воли. Дернетъ гнѣвъ -- онъ топаетъ ногой; дернетъ мщеніе -- онъ бьетъ; дернетъ ревность -- онъ дрожитъ; дернетъ страхъ -- онъ бѣжитъ; дернетъ любовь -- онъ танцуетъ. Но такъ-какъ ни одна изъ этихъ страстей не стояла позади Маннерса, то онъ шелъ очень спокойно, то разсматривая окрестность, то играя цвѣткомъ, хотя уже и не такъ часто, какъ нѣсколько времени тому назадъ, когда только-что вошелъ въ садъ.
Нельзя впрочемъ предполагать, чтобы онъ остался совершенно равнодушенъ ко всему случившемуся; напротивъ того, оно навело на него легкое раздумье, и онъ принялъ рѣшеніе, какого можно было ожидать отъ полковника Маннерса. Надъ гнѣвомъ и угрозами лорда онъ смѣялся; полный сознанія своего мужества, не знакомаго со крахомъ, и слѣдовательно не мечтающаго о томъ, чтобы его подозрѣвали въ этомъ отношенія другіе. Но онъ не смѣялся надъ непріятнымъ впечатлѣніемъ, которое произведетъ ссора его съ отцомъ де Во на семейство, въ которомъ онъ находился въ качествѣ гостя. Наканунѣ вечеромъ онъ согласился забыть грубость барона и не уѣзжать по этому случаю; согласіе это было дано въ такихъ выраженіяхъ, что онъ считалъ его за обѣщаніе; но теперь онъ былъ оскорбленъ вторично и имѣлъ всѣ причины думать, что не можетъ оставаться здѣсь дольше, не нарушая мира и тишины въ Морлей-Гаузѣ, какъ бы убѣдительно ни просили его остаться.
"Безъ сомнѣнія" -- подумалъ Маннерсъ (мы должны изложить его мысли въ формѣ монолога) -- безъ сомнѣнія, почтенный лордъ не пойдетъ самъ разсказывать своимъ роднымъ о нашей встрѣчѣ; зато конечно постарается обращеніемъ своимъ со мною сдѣлать пребываніе въ этомъ домѣ непріятнымъ не только для меня, но и для всѣхъ другихъ. На этомъ полѣ нельзя стяжать славы, и потому слѣдуетъ ретироваться. Однако же де Во огорчится, если узнаетъ, что причиною моего отъѣзда его отецъ. Лучше всего, я думаю, прожить здѣсь еще день или два, а потомъ, при первомъ письмѣ,-- а я скоро долженъ получить его,-- сказать, что встрѣтились важныя дѣла, и уѣхать. Сутокъ двое придется еще потерпѣть выходки капризнаго старика, хотя я и чувствую, что трудно будетъ не отвѣчать ему тѣмъ же".
Вотъ что думалъ объ этомъ Маннерсъ, возвращаясь домой, и результатъ размышленія вырвалъ изъ груди его нѣчто похожее на вздохъ. Мистриссъ Фальклендъ и все ея семейство приняли его такъ ласково и радушно, что съ разу привязали его къ себѣ, а онъ уже приготовился провести три счастливыхѣ недѣли въ ихъ пріятномъ обществѣ. Онъ и чувствовалъ, правда, что это немного опасно, потому-что тѣмъ живѣе дастъ ему почувствовать недоступность для него семейнаго счастья, но ужъ привязался къ мысли, что проведетъ нѣсколько времени въ нѣдрахъ настоящей англійской фамиліи, и не могъ не пожалѣть о необходимости разстаться съ этою мечтою. Точно какъ-будто голосъ судьбы запрещалъ ему быть свидѣтелемъ радостей, которыхъ не суждено ему испытывать самому, и приказывалъ ему возвратиться къ одинокой жизни. Маннерсъ привыкъ уже къ подобнымъ созерцаніямъ и къ борьбѣ съ мыслями, которыя могли бы пробудить въ немъ сожалѣніе о своей участи; но все-таки встрѣчались минуты, когда онъ чувствовалъ, какъ дуетъ ему въ лицо изъ мрачной перспективы будущаго холодный вѣтеръ одиночества и не даетъ ему наслаждаться настоящимъ. Можно бы написать диссертацію о физической и нравственной природѣ человѣка и доказать въ ней, что узы семейной жизни необходимы для его существованія. Взгляните въ будущность и представьте себѣ, что холодная, неприступная преграда отдѣляетъ васъ отъ семейныхъ узъ, что васъ не будетъ озарять ничье любящее око, что ничья улыбка не будетъ привѣтствовать вашего счастья, ничья слеза не смоетъ половины вашего горя, ничей голосъ не постарается разогнать вашихъ заботъ, ничья дружеская рука не поправитъ подушки подъ вашей больной головой и не закроетъ вашихъ глазъ въ минуту кончины,-- вообразите, что вся ваша жизнь пройдетъ въ одиночествѣ, радость и горе ни съ кѣмъ не будутъ раздѣлены, что въ годину несчастья вы будете предметомъ только общаго состраданія, что лѣнивая рука наемщика будетъ помогать вамъ въ болѣзни и равнодушно закроетъ ваши глаза, едва только исчезнетъ для нихъ свѣтъ,-- вообразите себѣ все это, и вы почувствуете, что семейныя узы необходимы для существованія человѣка, если онъ только не пьянъ отъ необузданныхъ страстей или не превратился въ счетную машину.
Я не говорю, чтобы всѣ эти мысли, или даже нѣкоторыя изъ нихъ, представились уму полковника Маннерса. Онъ не былъ столько глупъ, чтобы облекать въ живые образы и разсматривать въ подробности непріятную участь, которая, по его мнѣнію, была для него неизбѣжна. Напротивъ того, онъ боролся даже съ общемъ впечатлѣніемъ; но, какъ мы уже сказали, въ жизни его встрѣчались минуты, когда онъ, несмотря на всѣ доводы разсудка, сознавалъ всю горечь одинокой жизни и никѣмъ не оплаканной кончины. Въ настоящую минуту, эта картина раскинулась передъ нимъ въ такихъ яркихъ краскахъ и такъ упорно приковала къ себѣ его созерцаніе, что онъ воротился и прошелъ шаговъ сто назадъ, чтобы дать время пройти горькой думѣ. Наконецъ, опомнившись, онъ невольно произнесъ: а какая глупость!" и пошелъ опять къ дому.
Въ столовой онъ засталъ одну миссъ Фальклендъ и былъ этому отчасти радъ. Бесѣда ея отличалась беззаботнымъ, веселымъ юморомъ и откровенною живостію, которые забавляли я занимали его. Кромѣ того, Полковникъ Маннерсъ былъ вовсе непрочь провести время съ прекрасною дѣвушкой; въ этомъ отношеніи онъ не опасался ничего: онъ укрѣпилъ свое сердце парапетомъ, бастіонами, рвами и палисадами такъ крѣпко, что не боялся ни штурма, ни осады. Онъ боялся только зрѣлища жизни, которой завидовалъ, но которая была для него недоступна,
Поэтому онъ свободно могъ наслаждаться бесѣдою и присутствіемъ миссъ Фальклендъ, хотя и чувствовалъ, что слишкомъ долгое пребываніе въ тепломъ семейномъ кругу можетъ не въ мѣру усилить въ немъ сожалѣніе о своемъ одиночествѣ.
Домъ мистриссъ Фальклендъ, какъ многіе другіе дома того времени, былъ выстроенъ въ широкихъ размѣрахъ, въ стилѣ, среднемъ между готическою архитектурою вѣка Генриха VII и безхарактерной физіономіей зданій XIX столѣтія. Комнаты были однако же довольно близко одна отъ другой, и повременамъ, когда слуга отворялъ и запиралъ двери столовой, до Маннерса долетали звуки голоса лорда Дьюри, говорившаго что-то очень громко. Онъ тотчасъ догадался, чему должно приписать это напряженіе легкихъ, и когда мистриссъ Фальклендъ и Эдвардъ заговорили какъ уже намъ извѣстно, объ отъѣздѣ лорда, какъ о самомъ обыкновенномъ обстоятельствѣ, онъ едва не улыбнулся.