Эта разница можетъ показаться неважною; но въ настоящемъ случаѣ, если взять до вниманіе содержаніе письма; она была многозначительна. Вотъ письмо:
"Капитану Эдварду де Во.
Сэръ!
"Я не буду оправдываться въ томъ, что обращаюсь къ вамъ съ этимъ письмомъ: я имѣю на это право. Вы сами согласитесь съ этимъ, какъ сильно оно васъ ни огорчитъ. Слышно, что вы собираетесь соединить судьбу вашу съ судьбою молодой, богатой и знатной дѣвушки. Весьма возможно, что взаимная любовь содѣлаетъ этотъ союзъ счастливымъ; но, считая васъ за честнаго человѣка, я увѣренъ, что вы не захотите завлечь ее въ этотъ союзъ ожиданіями, которыя не только сомнительны, но тщетны. По этому вы должны узнать, въ какомъ положеніи вы находитесь, и я не колеблюсь сообщить вамъ, что вы не имѣете никакого основанія расчитывать на титло и имѣніе вашего отца.
Женившись на миссъ де Во, вы сдѣлаете ее не болѣе какъ капитаншей, а все, чего вы ожидаете отъ вашего отца, достанется, по всей вѣроятности, другому. Вы заключите изъ этого,-- въ мірѣ, наполненномъ негодяями, невольно дѣлаешься подозрительнымъ,-- вы заключите, говорю я, что письмо это написано кѣмъ-нибудь имѣющимъ несправедливыя притязанія на ваше законное наслѣдство, или какимъ-нибудь отринутымъ искателемъ руки вашей невѣсты, или наконецъ какимъ-нибудь завистникомъ чужого счастія. Вы ошибаетесь. Пишущій эти строки обязанъ кое-чѣмъ сдѣланнымъ для него вашей фамиліей, а еще болѣе тѣмъ, что хотѣлъ для него сдѣлать вашъ дѣдъ. Вы, можетъ быть, слыхали эту исторію, и въ такомъ случаѣ тѣмъ скорѣе повѣрите моимъ словамъ; если же не слыхали, то во всякомъ случаѣ можете удостовѣриться въ ихъ истинѣ: рѣшитесь распросить объ этомъ отца или, если хотите, выслушайте отъ меня доказательства, которыя не оставятъ въ васъ никакого сомнѣнія; приходите одни въ цыганскій таборъ на Морнейское поле сегодня вечеромъ или по-раньше завтра утромъ и спросите
Фарольда".
Во всякомъ другомъ случаѣ де Во свернулъ бы эту бумагу въ какую-нибудь причудливую витушку, бросилъ бы ее въ огонь и забылъ бы о ней и думать. Но были обстоятельства, которыя, независимо отъ самого письма, придавали ему важное значеніе. Эдвардъ де Во помнилъ еще довольно смутно о черноглазой, прекрасной женщинѣ, которую звалъ, будучи ребенкомъ, матерью; но съ извѣстнаго періода его жизни она вдругъ исчезаетъ изъ его воспоминаній, и онъ не слышитъ о ней съ тѣхъ поръ ни слова. Онъ слылъ, правда, за законнаго сына лорда Дьюри и пользовался его правами въ обществѣ и своемъ семействѣ. Но почему же не видѣлъ онъ портрета своей матери между портретами предковъ и рядомъ съ портретомъ отца, на которомъ онъ изображенъ мужчиною лѣтъ въ сорокъ пять? отчего то онъ ни разу не слышалъ, чтобы говорили о брильянтахъ его матери, когда такъ часто упоминали о брильянтахъ баронессъ, ея предшественницъ? почему тётка его, мистриссъ Фальклендъ, какъ могъ онъ заключить изъ многихъ обстоятельствъ, никогда не видала его матери? почему отецъ никогда не произносилъ при немъ ея имени? Все это не разъ поражало его своею странностью, и тысяча другихъ, болѣе мелкихъ обстоятельствъ, которыхъ нельзя здѣсь перечесть, доказывала ему, что тутъ кроется какая-то семейная тайна. Это часто его безпокоило. Но со времени его возвращенія на родину случилось еще кое-что: въ спорѣ за полковника Маннерса отецъ его проронилъ два-три словечка, пробудившія въ немъ подозрѣніе, которое онъ удалилъ въ ту же минуту. Теперь оно явилось страшнымъ подтвержденіемъ полученной вѣсти. Лордъ Дьюри сказалъ, что одно слово можетъ лишить его наслѣдства. Это не потревожило его въ то время; онъ зналъ вспыльчивость отца, зналъ, что сопротивленіе способно вызвать его на самыя, отчаянныя рѣчи и дѣла, онъ подумалъ, что это пустая угроза, слѣдствіе его непокорности и сопротивленія. Теперь эта угроза воскресла во всей своей силѣ, и Эдвардъ спрашивалъ самого себя, что могли бы значить подобныя слова, если бы онъ былъ законнымъ сыномъ лорда? Имѣніе лорда должно было, по закону, перейти къ наслѣднику мужескаго пола, и кромѣ него не было другого наслѣдника; если онъ законный сынъ лорда Дьюри, то никакая власть въ цѣломъ мірѣ не могла лишить его земель его предковъ. Отецъ, котораго прочили въ законовѣды прежде нежели онъ наслѣдовалъ санъ лорда, сказалъ ему, что одно слово можетъ лишить его всѣхъ правъ. Неизвѣстный повторяетъ ему теперь тоже самое, и притомъ гораздо яснѣе. Всѣ эти воспоминанія превратили его догадки въ ужасную достовѣрность.
Эдвардъ склонилъ голову на руки и закрылъ глаза отъ чувства своего униженія. Передъ нимъ разверзся не одинъ источникъ скорби: куда ни обращался онъ мысленно, отовсюду лилась въ его чашу новая отрава. Если онъ гордился чѣмъ-нибудь въ этомъ мірѣ,-- и въ этомъ отношенія гордость его, хотя и обузданная благороднымъ сердцемъ, была велика,-- если онъ, говорю я, гордился чѣмъ-нибудь въ этомъ мірѣ, такъ несомнѣннымъ происхожденіемъ своимъ отъ тринадцати поколѣній благородныхъ предковъ. Съ самого дѣтства находилъ онъ наслажденіе припоминать исторію каждаго изъ нихъ и убѣждаться въ томъ, что всѣ они, отъ родоначальника до отца его и оправдали свое положеніе въ свѣтѣ. Онъ извлекъ изъ своего благороднаго происхожденія нравственное поученіе, которое всегда слѣдовало бы изъ него извлекать, и положилъ въ свою очередь оправдать свое титло достойными его дѣлами и завѣщать своимъ дѣтямъ сокровище доблести, какъ наслѣдіе, не растраченное подъ его управленіемъ. Онъ зналъ, что, по словамъ великаго Канта, "санъ есть штемпель гинеи, а самъ человѣкъ -- ея золото", и чувствовалъ, что зваться благороднымъ, не будучи благороднымъ въ душѣ, все равно, что чеканить дорогую монету изъ дурного металла и пускать въ оборотъ фальшивыя деньги.
Теперь все было кончено. Теперь ему не на кого было оглянуться въ прошедшемъ: законъ разсѣкалъ цѣпь союза между нимъ и его предками. Не было у него больше гордаго имени, которое онъ долженъ поддерживать благородствомъ своихъ поступковъ; онъ незаконный сынъ, присвоившій себѣ чужое имя и чужой санъ. Его благороднѣйшія намѣренія, обширнѣйшіе планы рушились, и съ ними сокрушилось его сердце.
Но это еще не все: теперь онъ сдѣлался нищимъ! Помѣстья отца его переходили къ тому, къ кому перейдетъ, его титло, и хотя отецъ его велъ жизнь уединенную, однако же, де Во зналъ, что великолѣпіе, какимъ окружалъ онъ свое одиночество, не позволило ему скопить много денегъ. Итакъ, съ этой стороны новая бѣда. Привыкшій къ довольству, спокойствію и даже избытку, не знавшій заботъ о грязномъ золотѣ, недостатокъ котораго подавилъ не одну благородную душу, обезкрылилъ не одну великую мысль, Эдвардъ жилъ, не испытавши тягчайшаго бремени жизни. Онъ не привыкъ ни мотать, ни бросать деньги на пустяки: это было не въ его натурѣ; но онъ привыкъ великодушно помогать другимъ,-- а теперь онъ будетъ принужденъ расчитывать каждую издержку, взвѣшивать каждую гинею, смотрѣть на деньги совершенно съ новой точки зрѣнія, избрать ихъ постояннымъ предметомъ своихъ мыслей. Онъ чувствовалъ, что духъ его, какъ путникъ въ странѣ лиллипутовъ, принужденъ будетъ ежеминутно падать, опутанный петлями мелкихъ заботъ. Спокойная жизнь кончалась, а съ нею кончалось великодушіе.