-- О, Маріанна, Маріанна! сказалъ онъ, осыпая ея руку поцалуями:-- я не захотѣлъ бы ея лишиться и за тысячу міровъ! Огорчить васъ?! Мнѣ больно, что я огорчилъ васъ на минуту, не я счелъ своимъ долгомъ сообщить вамъ все.
-- О, это вовсе меня мы огорчаетъ, возразила Маріанна:-- меня можетъ огорчить только одно: ваша печаль или мысль, что вы хотите отличать мое отъ вашего. Увѣряю васъ, Эдвардъ, я нигда не чувствовала особеннаго наслажденія бытъ богатой; но теперь я благодарю не только матушку и оставленное мнѣ наслѣдство, но и двоюроднаго дѣда за каждый шиллингъ, скопленный его экономіею. Три тысячи годового дохода,-- да вѣдь это царское богатство, Эдвардъ! А не случись денегъ у меня,-- чтожь! намъ пришлось бы только обождать нѣсколько лѣтъ, пока вы не нажили бы ихъ въ Индіи, потерявши здоровье, котораго не замѣнитъ ничто на свѣтѣ.
Маріанна де Во явилась во время этого разговора совершенно иною, нежели привыкъ видѣть ее Эдвардъ въ послѣдніе годы. Прекрасные глаза, полные огня и чувства, на устахъ полугрустная и полунѣжная улыбка, въ голосѣ жизнь и симпатія,-- вотъ какою помнилъ онъ ее ребенкомъ; но когда она стала подростать и сдѣлалась дѣвушкой, чувства, оживлявшія грудь ея такимъ восторженнымъ жаромъ, утихли, или она подавляла ихъ проявленіе. Теперь она опять явилась прежнею Маріанной, и онъ погрузился въ сладкую думу о прошедшемъ. Онъ сѣлъ на софу возлѣ Маріанны; правая рука его держала ея руку; лѣвою онъ обнялъ ея станъ, глаза его устремились на отдаленную точку пола; онъ молчалъ двѣ или три минуты. Не будь человѣкъ холодной, безчувственной машиной въ родѣ часовъ, мы должны бы измѣрятъ время нашими ощущеніями. Эти двѣ минуты показались Маріаннѣ столѣтіемъ.
-- Что же, Эдвардъ? сказала она: -- вы все еще несчастны?
-- Нѣтъ, душа моя, отвѣчалъ онъ, обративши на нее взоръ, который подтвердилъ его слова: -- нѣтъ, душа моя, я счастливъ, такъ счастливъ, что готовъ снова испытать непріятность этой вѣсти, чтобы снова испытать радость, которую доставило мнѣ ваше поведеніе.
-- Такъ вы въ немъ сомнѣвалась, Эдвардъ? спросила она почти съ упрекомъ.
Эдвардъ покраснѣлъ и, замялся бы отвѣтомъ, потому-что неумолимая совѣсть, всегда выбирающая вѣрную минуту, чтобы кольнуть насъ почувствительнѣе, строго напомнила ему, что думалъ онъ въ этомъ отношеніи о Маріаннѣ. Но Маріанна избавила его отъ труда отвѣтить на ея вопросъ и продолжала:
-- Все равно, Эдвардъ; теперь вы сомнѣваться не можете.
-- И не усомнюсь во всю мою жизнь, отвѣчалъ онъ съ жаромъ: -- пока, это одно сдѣлало меня такъ счастливымъ.
-- А что же еще? спросила она съ нѣкоторымъ удивленіемъ. Отъ женскаго глаза Маріанны не ускользнулъ легкій румяненъ, вспыхнувшій на лицѣ Эдварда, и, зная его лучше, нежели онъ предполагалъ,-- можетъ быть, даже-лучше, нежели сама предполагала,-- она въ туже минуту поняла причину этой вспышки и подумала: "его мучило воображеніе." Теперь однако же ее поразили его слова, и тайное сознаніе, что, желая успокоить Эдварда и примирить его съ несчастіемъ, она дала полную свободу чувствамъ, долго сдерживаемымъ въ груди, привело ее въ замѣшательство. Она сама покраснѣла, частью отъ любопытства, частью отъ этого сознанія.