-- Хорошо, дай черное мясо мнѣ, отвѣчалъ Фарольдъ: -- я отказываюсь отъ ихъ откормленныхъ каплуновъ, за которыми они ухаживаютъ день и ночь какъ за больными дѣтьми. Дай мнѣ вольной дичи, принадлежащей по естественному закону тому, кто ее застрѣлятъ.
-- Нѣтъ, Фарольдъ, ты долженъ получить свою долю каплуна, сказала старуха.
Какъ ни покажется это странно, а у воровъ есть своего рода честь, и у цыганъ своего рода великодушіе. Старуха, засѣдавшая у котла, могла бы, судя по величинѣ ея рта, сама съѣсть всего каплуна, но цыганское великодушіе побудило ее гостепріимно пригласить Фарольда раздѣлить трапезу и назвать его "молодцомъ, хоть и упрямцемъ".
Цыгане расположились вокругъ огня, поставили со всѣхъ сторонъ табора сторожевыхъ, и сняли котелъ съ поддерживавшихъ его палокъ; достали ножи и ножички, и на зеленой одеждѣ зелени, вмѣсто скатерти, явились разнообразныя кушанья на ужинъ вѣчнымъ странникамъ. Пиръ былъ веселый, и фигуры ихъ, всегда живописныя, приняли какіе-то легкіе контуры и строгую античную грацію, когда они прилегли на траву въ свободныхъ, непринужденныхъ позахъ, свойственныхъ только сынамъ дикой свободы, и костеръ и заря озаряли ихъ двойнымъ причудливымъ свѣтомъ. Всѣ женщины вышли изъ шалашей, и въ томъ числѣ двѣ или три красавицы, какихъ не найти можетъ быть ни между еврейками, ни между гречанками. Въ таборѣ было, по-видимому, больше женщинъ, нежели мужчинъ, а дѣтей больше, нежели тѣхъ и другихъ; порядокъ и субординація ее были впрочемъ нарушаемы; дѣтей усадили позади старшихъ, и достаточно снабжаемые пищею, они не порывались за указанную имъ границу.
Едва только успѣли цыгане съѣсть по куску и выпить по чаркѣ, какъ отдаленнѣйшій часовой, мальчикъ лѣтъ двѣнадцати, прибѣжалъ съ своего поста и прошепталъ таинственныя слова: "лошадиный топотъ!"
-- Одна или нѣсколько? спросилъ его Фарольдъ, между тѣмъ какъ прочіе поспѣшили убрать лучшія яства и оставили на виду только самую простую пишу.
-- Одна! отвѣчалъ мальчикъ, убѣгая обратно къ своему посту.
Черезъ минуту въ таборѣ получено было извѣстіе, что по дорогѣ скачетъ во весь опоръ какой-то всадникъ, и описаны примѣты его, сколько ихъ можно было разсмотрѣть въ темнотѣ. Все это, замѣтьте, было исполнено быстро и спокойно; часовые двигались не слышно, какъ кошки по мокрой травѣ, и говорили шопотомъ: но движенія ихъ были поспѣшны и рѣчи немногословны.
Всадникъ не медлилъ; не успѣли цыгане перекинуться нѣсколькими словами, какъ онъ уже показался на дорогѣ прямо противъ ихъ огня. Тутъ онъ вдругъ укоротилъ поводья, соскочилъ съ коня, громко кликнулъ мальчика, стоявшаго на-стражѣ и приказалъ ему подержать лошадь.
-- Это онъ, сказалъ Фарольдъ: -- это онъ!-- и, вскочивши съ травы, онъ пошелъ навстрѣчу пріѣхавшему, который шелъ право къ огню и протянулъ руку цыгану. Фарольдъ крѣпко пожалъ ее и устремилъ глаза свои на лицо незнакомца, озаренное мерцающимъ свѣтомъ дровъ; пріѣзжій съ такимъ же вниманіемъ разсматривалъ мрачныя черты цыгана. Они высматривали, казалось, обоюдно на своихъ лицахъ слѣды разрушающаго времени.