Маннерсъ дошелъ между тѣмъ до средины залы; дверь за нимъ была заперта; въ двухъ шагахъ отъ него у окна стояла софа, и передъ ней столикъ съ двумя-тремя книгами, недалеко отъ миссъ Фальклендъ. Что отвѣчала ему Изидора, все равно, только слѣдствіемъ ея словъ было то, что онъ сѣлъ на софу, взялъ въ руки книгу, которой и не думалъ читать, и между ними завязался разговоръ, неимѣвшій особенной цѣли и постояннаго предмета, но между тѣмъ продолжавшійся три четверти часа. Эта бесѣда была очень пріятна -- бесѣда умнаго человѣка съ умной женщиной собственно ни о чемъ и вмѣстѣ съ тѣмъ обо всемъ. Впрочемъ, собесѣдники должны быть для этого убѣждены, подобно Изидорѣ и Маннерсу, что имъ невозможно другъ въ друга влюбиться. Одна капля любви портитъ все дѣло, и бесѣда уже перестаетъ быть бесѣдой. Маннерсу и Изидорѣ этого и во снѣ не снилось; они разговаривали, перебѣгая отъ предмета къ предмету, отъ мысли къ мысли. И мысли ихъ не выступали шеренгами, нога въ ногу, а рѣзвились какъ краснощекія дѣти при выходѣ изъ школы: то выскочитъ одинъ, то пара подъ руку, то цѣлая кучка, толкая и тѣсня другъ друга. Надо было обладать въ извѣстной степени, такъ сказать, умственнымъ проворствомъ, чтобы не отстать въ этой игрѣ отъ собесѣдника; Изидора, если она не знала, какъ выразить свою мысль на одинъ манеръ, тотчасъ же выражала ее на другой, вдвое цвѣтистѣе и причудливѣе, и будь умъ Маннерса увѣсистѣе, онъ непремѣнно бы отъ нея отсталъ.
Три четверти часа мелькнули какъ одна минута, и ни Изидора, ни Маннерсъ не замѣтили бы этого, если бы не ударили часы въ сосѣдней комнатѣ. Изидора тотчасъ подумала, что кто-нибудь,-- это ужасное пугало Кто Нибудь,-- найдетъ пожалуй страннымъ, что она бесѣдуетъ наединѣ съ Маннерсомъ, когда всѣ прочіе собрались, вѣроятно, въ гостиной. Она вспомнила, что ей надо еще снять верховое платье, и извинилась подъ этимъ предлогомъ, что должна оставить Маннерса. Правду сказать, она очень неохотно прекратила эту бесѣду и готова была причислить эти минуты къ пріятнѣйшимъ въ гирляндѣ времени,-- гирляндѣ, начинающейся почками и цвѣтами и кончающейся сухими листьями.
Маннерсъ, съ своей стороны, убѣдился между тѣмъ, что кромѣ красоты Изидора обладаетъ замѣчательнымъ умомъ и сердцемъ гораздо въ большей степени, нежели какъ показалось ему съ самого начала. Невольный вздохъ, вылетѣвшій изъ груди его послѣ ухода, сказалъ ему, что не мѣшаетъ поскорѣе уѣхать.
Когда Изидора ушла, онъ посвятилъ минуту думѣ о только-что случившемся, другую -- воспоминанію о давно прошедшемъ, повертѣлъ еще въ рукѣ книгу и отправился потомъ, перемѣнивши сапоги, въ гостиную. Тамъ засталъ онъ одну мистриссъ Фальклеидъ; скоро вошла Изидора, и почти вслѣдъ за ней де Во, спросившій, какъ мы видѣли въ предъидущей главѣ, о Маріаннѣ. Ни тетка, ни кузина не замѣтили въ немъ никакой перемѣны; но отъ глазъ Маннерса, уже кое-что знавшаго, не ускользнуло, что безпокойство, причиненное письмомъ цыгана, нисколько не утихло отъ размышленія о его содержаніи. Маннерсъ чувствовалъ, что не можетъ разспрашивать, но съ безпокойствомъ ожидалъ развязки.
Время до предобѣденнаго туалета прошло безъ особенныхъ приключеній. Мистриссъ Фальклендъ объявила только Маннерсу, что сегодня будетъ у нихъ обѣдать дама, тоже имѣвшая счастіе знать въ молодости его мать. Изидора назвала ее скучною дурою, и Маннерсъ, узнавши, о комъ идетъ рѣчь, сказалъ, что встрѣчался уже съ нею нѣсколько лѣтъ тому назадъ, и не смѣетъ спорить съ миссъ Фальклендъ.
Мистриссъ Фальклендъ улыбнулась и молча согласилась съ ихъ мнѣніемъ, прибавивши, что пригласила ее только затѣмъ, чтобы она не оскорбилась узнавши, что полковникъ Маннерсъ былъ въ Морлей Гоузѣ, а она его не видала. "А безъ крайней нужды я не желаю оскорблять ни чьихъ чувствъ", прибавила она въ заключеніе.
Переодѣвшись, Маннерсъ явился въ гостиную въ числѣ первыхъ и съ безпокойствомъ ждалъ прихода де Во, желая узнать, все ли еще тревожатъ его полученныя извѣстія. Но Эдвардъ явился уже совсѣмъ не тѣмъ. Разговоръ его съ Маріанной подѣйствовалъ такъ, какъ слѣдовало ожидать. Результатъ былъ успокоительный, не отравленный ни однимъ изъ тяжелыхъ ощущеній, пробужденныхъ въ груди его всѣмъ, что онъ считалъ себя обязаннымъ сообщить Маріаннѣ. Письмо цыгана и вызванныя имъ догадки встревожили Эдварда и разрушили основаніе его надеждъ на будущее счастіе; но разговоръ съ невѣстой возстановилъ все въ прежнемъ видѣ и утвердилъ его надежды прочнѣе прежняго. Онъ вошелъ торжественнѣе и тверже, нежели какъ входилъ, воображая себя наслѣдникомъ богатаго имѣнія и титла лорда, и когда вскорѣ потомъ вошла въ комнату и Маріанна, лицо его просіяло блаженствомъ, какъ вершина горы въ лучахъ утренняго солнца. Маріанна покраснѣла при входѣ въ гостиную, потому-что разоблаченіе сердечныхъ чувствъ передъ Эдвардомъ заронило въ ея душу какое-то безпокойное сознаніе, вызвавшее краску на ея лицѣ. Но ни въ ней, ни въ немъ не было замѣтно и слѣда горя, и Маннерсъ успокоился тѣмъ, что каково бы ни было содержаніе письма, дурное впечатлѣніе его было только мимолетно.
Наконецъ явилась леди Барбара Симпсонъ съ мужемъ и очень скучно выразила свое удовольствіе видѣть полковника Маннерса. Это была почтенная дама пятидесяти лѣтъ, съ увѣсистымъ тѣломъ и не менѣе увѣсистымъ умомъ. Пошлость, къ несчастію, не рѣдкость во всѣхъ сословіяхъ,-- къ несчастію, говорю я, потому-что въ высшихъ классахъ, гдѣ есть всѣ средства отъ нея избавиться, она свидѣтельствуетъ о врожденной пошлости души. Леди Барбара Симпсонъ принадлежала къ числу знатныхъ пошлостей, и если бы въ ея жилахъ текла даже кровь всѣхъ Говардовъ, то чистый потокъ по-неволѣ превратился бы въ болото, запруженный тиною ея натуры. Родители не жалѣли денегъ, чтобы украсить ее всѣмъ, чѣмъ украсить могли, и такъ какъ музыка, рисованье и языки такія вещи, которыя до извѣстной степени можно прицѣпить къ человѣку какъ ожерелье или браслетъ, то и душевныя способности леди Барбары были увѣшаны всѣми подобными украшеніями. Но души пересоздать было нельзя, и бремя съ трудомъ заученныхъ искусствъ висѣло на ней какъ брильянты на безобразной особѣ, какъ прекрасныя вещи въ дурномъ свѣтѣ. Недостатокъ вниманія къ чужимъ чувствамъ, или, вѣрнѣе, недостатокъ такта, считала она за качество положительное, а не отрицательное, и называла его непринужденностью и юморомъ; она была женщина добрая, но грубость чувству и понятій дѣлали ее для всѣхъ невыносимою не хуже злой Тизифоны.
За обѣдомъ Маннерсъ точно какъ-будто сидѣлъ возлѣ человѣка, одѣтаго въ щетину, которая то-и-дѣло зацѣпляетъ его за платье. Леди Барбара избрала его предметомъ своего особеннаго вниманія. Противъ него сидѣла Изидора, и ему пріятно было любоваться ея красивымъ лицомъ, но на лицѣ этомъ было замѣтно выраженіе насмѣшливаго состраданія къ жертвѣ любезной леди, вовсе для него непріятное.
Леди Барбара начала съ того, что произнесла панегирикъ красотѣ матери Маннерса, и сослалась на свидѣтельство мистриссъ Фальклендъ. Мистриссъ Фальклендъ подтвердила слова ея какъ можно короче; леди же Барбара чокнулась съ Маннерсомь и объявила, что въ немъ нѣтъ ни малѣйшаго сходства съ матерью, при чемъ очень внимательно разглядывала его лицо.