Въ немъ мелькнула мысль, что еще можно и теперь пойти, и онъ началъ размышлять, итти или не итти.
-- Все равно, я не засну, подумалъ онъ: -- пока меня тяготитъ неизвѣстность. Двухъ часовъ довольно, чтобы развѣдать все въ подробности; возвратясь домой, я засну, зная свое положеніе достовѣрно, и могу сказать завтра утромъ Маріаннѣ, что опасенія мои были напрасны, или что участь наша, что касается до сана и богатства, не блестяща. Я буду имѣть даже время обдумать хорошенько, какъ вести себя завтра. Не знаю только, улеглись ли слуги?
Опасенія Маріанны на-счетъ его личной безопасности тоже мелькнули въ его умѣ, но только какъ предположеніе, что ее безпокоила бы его ночная прогулка, если бы она объ ней знала. Самъ онъ вовсе за себя не опасался; воображеніе его было живо, только не торовато на картины угрожающихъ опасностей. Словомъ, онъ былъ отъ природы смѣлъ и, подобно отцу своему, не зналъ физическаго страха.
-- Мнѣ останется только, подумалъ онъ: -- разсказать Маріаннѣ, что я тамъ былъ, и что ей уже нечего бояться.
Онъ взглянулъ еще разъ въ поле и затворилъ окно. Быстро надѣлъ онъ сапоги, военный сюртукъ, саблю и, согласно обѣщанію, данному Маріаннѣ, взялъ съ собою пару пистолетовъ. Потомъ онъ отворилъ дверь и сошелъ съ лѣстницы. Все было тихо. Въ сѣняхъ горѣла еще, хотя уже слабо, лампа. Слуги всѣ, повидимому, спали. Де Во поворотилъ ключъ въ стеклянной двери въ концѣ галлереи, отворилъ ее осторожно и вышелъ изъ дому.
ГЛАВА XI.
Мѣсяцъ свѣтилъ надъ Морлей-Гоузомъ; всѣ возвышенности были озарены его мягкимъ свѣтомъ, всѣ углубленія погружены въ мрачную тѣнь. Отсюда видѣнъ былъ легкій туманъ, разстилавшійся по долинѣ; но вверху все было чисто: спутникъ земли былъ такъ щедръ на заемные лучи, что звѣзды едва были видны, полупомраченные его сіяніемъ. Рѣдкіе кусты и могильный холмъ съ растущими на немъ вязами, казалось, всасывали, а не отражали лучи мѣсяца. Во многихъ ямкахъ и впадинахъ этой равнины образовались маленькія озера и сверкали тамъ, гдѣ вовсе нельзя было ожидать свѣту; лучи, казалось, нарочно отъискивали отражающіе ихъ предметы и, какъ благотворительность за скромною заслугой, слѣдовали за ними въ низкія и темныя мѣста ихъ пребыванія.
Въ песчаномъ углубленіе однако же, гдѣ цыгане раскинули свои палатки, не было такихъ озеръ. Единственная вода, которая тамъ находилась, вытекала изъ родника, открытаго работниками въ скатѣ углубленія; она стремилась оттуда въ бассейнъ изъ жолтаго песку и скоро была бы всосана въ землю, если бы не отъискала себѣ истока подъ гладкими камнями и не продолжала бы бѣжать въ тысячѣ извилинахъ по неровной мѣстности, пока наконецъ, стремясь съ горы, не приносила, въ соединеніи съ другими ручьями, значительной дани рѣкѣ въ долинѣ. Лучи мѣсяца отражались на полосѣ этого ключа, струившейся изъ стѣны, и на маленькомъ бассейнѣ его въ песку. На водѣ отражался еще другой, не столько чистый, красноватый свѣтъ: шаговъ, за двадцать отъ ключа, подъ защитою откоса ямы и растущихъ на его закраинѣ кустарниковъ, цыгане раскинули свои палатки. Несмотря на то, что была уже полночь, они веселились, какъ нерѣдко веселятся объ эту пору въ лѣсахъ старой Англіи, когда окрестность спитъ глубокимъ сномъ. Ночь была тепла, и сильный вѣтеръ проносился надъ ямой, не касаясь суровымъ дыханіемъ своимъ угла, гдѣ раскинули свой станъ цыгане. При воѣ вѣтра и холодѣ ночи, огонь былъ тѣмъ пріятнѣе; въ трехъ мѣстахъ въ таборѣ пылали, треща и хлопая, дрова; снятые съ огня горшки, разбросанные тамъ и сямъ фляги, и быстро переходящія изъ рукъ въ руки оловянныя, роговыя и серебряныя чарки {Замѣчено (и, я думаю, во всѣхъ странахъ), что каждый цыганъ старается пріобрѣсти посуду изъ благороднаго металла; онъ отказываетъ себѣ въ необходимомъ для достиженія этой цѣли и хранитъ пріобрѣтенное съ необыкновеннымъ стараніемъ. Нѣкоторые писатели утверждаютъ, что такія чарки, или украшенія, или вообще золотыя и серебряныя вещи переходятъ по наслѣдству изъ рода въ родъ, и что съ ними разстаются только изъ послѣдней крайности.} возвѣщали, что день кончается веселымъ пиромъ.
Три отдѣльныя группы собрались вокругъ этихъ трехъ огней. У средняго лежалъ Фарольдъ, облокотясь на выступъ песчаной стѣны; возлѣ него были: съ одной стороны женщина среднихъ лѣтъ, съ другой красивая дѣвушка, о которой мы уже говорили. Его окружали два или три рослыхъ цыгана, лѣтъ сорока или пятидесяти; смѣло и свободно вмѣшиваясь во все происходившее вокругъ, они, очевидно, внимали его словамъ съ уваженіемъ, должнымъ опытности и власти, но безъ малѣйшаго слѣда угрюмости, замѣченной нами въ молодыхъ членахъ общины. Нѣсколько другихъ женщинъ дополняли эту группу; несмотря на ихъ веселость, видно было, что здѣсь собрались старшины табора.
Другой огонь, у входа въ палатку по-дальше, среди ямы, былъ окруженъ обществомъ другого рода. У входа сидѣла старуха, предсѣдательствовавшая, какъ вы вѣроятно помните, въ лѣсу за котломъ и выказавшая тогда наклонность возстать противъ власти Фарольда. Ее окружали человѣкъ шесть молодыхъ людей, лѣтъ по двадцати-пяти и тридцати, и пять или шесть женщинъ; двумъ изъ этихъ послѣднихъ было по-видимому лѣтъ по осьмнадцати или девятнадцати, остальнымъ лѣтъ по тридцати-пяти или шести. Почтенная старуха была на этотъ разъ въ хорошемъ расположеніи духа; она отпускала разныя шуточки и потѣшала молодежь; только по временамъ у нея подергивало ротъ, и сверкающіе глаза ея устремлялись на общество у другого огня, какъ-будто болѣе серьёзный разговоръ его былъ предметомъ ея насмѣшекъ.