Сама старуха и окружавшіе ея цыгане были желты какъ нельзя желтѣе; но это не помѣшало имъ найти эту шутку очень острою,-- можетъ быть потому, что лицо Фарольда было нѣскольке бѣлѣе. Нѣкоторые изъ нихъ встали и подошли къ другому огню, гдѣ собирались приступить къ дѣлежу; въ ихъ таборѣ сохранились, по-видимому, старинные обычаи, забытые въ другихъ. Цыгане одинъ за другимъ сложили свою добычу въ общую кассу; серебро и мѣдь играли тутъ главную роль, хотя блестѣли между ними и золотыя монеты въ семь шиллинговъ и въ полгинеи. Сумма была довольно значительна. Но когда Фарольдъ взялъ шляпу, въ которую собраны были всѣ деньги, и, вынувши кошелекъ, самъ высыпалъ туда десятка четыре золотыхъ монетъ, ропотъ удовольствія раздался въ толпѣ цыганъ.
За тѣмъ приступили къ дѣлежу. Деньги дѣлили не поровну, но по справедливости. Женатому давали вдвое противъ холостого. Мать семейства и вдова получали по числу своихъ дѣтей, а сироты, которыхъ было немало, пользовались правами холостыхъ. Дѣлежъ производилъ Фарольдъ; цыгане слѣдили за нимъ сверкающими глазами, но никто не сдѣлалъ ни малѣйшаго возраженія, потому-что не только всѣ были убѣждены въ его правосудіи, но и стыдно было бы роптать на рѣшеніе человѣка, принесшаго въ общую кассу больше прочихъ, но взявшаго изъ нея не больше другихъ.
Окончивши дѣлежъ, Фарольдъ сказалъ по этому случаю нѣсколько словъ; что обычай этотъ ведется отъ праотцевъ, что патріархальная жизнь ихъ достойна всякихъ похвалъ. Но онъ жаловался, что многіе цыгане забываютъ старинные обычаи, что они даже сдѣлались осѣдлыми и подчинились чужимъ законамъ. Онъ увѣщевалъ слушателей жить, какъ жили ихъ предки, и говорилъ, что отъ этого они будутъ постоянно такъ счастливы, какъ счастливы въ эту ночь.
-- Будь прокляты наши дѣти! подхватила женщина среднихъ лѣтъ: -- если они отступятъ отъ обычаевъ отцовъ и смѣшаются съ блѣднолицыми жителями этой земли. Да покривится линія ихъ жизни, и да приведетъ она ихъ въ геенну!
Ропотъ одобренія утвердилъ это проклятіе; цыгане разошлись къ своимъ огнямъ, и пиръ начался снова. Фарольдъ продолжалъ говорить своему кружку о томъ, что цыгане выраждаются и дѣлаются осѣдлыми, и говорилъ такъ увлекательно, что вокругъ него незамѣтно собралась цѣлая толпа молодыхъ цыганъ. Но онъ, по-видимому, этого не желалъ; онъ замолчалъ, оглянулся и сказалъ такъ громко, что его могли слышать у всѣхъ огней:
-- У насъ сегодня что-то невесело. Это не годится. Вилль! продолжалъ онъ, обращаясь къ юношѣ, предсѣдательствовавшему у третьяго огня: -- спой-ка что-нибудь!,
Вилльямъ повиновался, и, между тѣмъ какъ онъ пѣлъ, старуха продолжала разговаривать потихоньку съ Диккономъ.
-- Ты измѣнилъ пѣсню, сказалъ Фарольдъ, когда Вилль кончилъ.-- Ты и прибавилъ и убавилъ.
Молодой цыганъ покраснѣлъ и сказалъ, что забылъ нѣсколько стиховъ, и потому принужденъ былъ замѣнить ихъ другими. Фарольдъ, не сдѣлавши дальнѣйшихъ замѣчаній, продолжалъ разговаривать съ своими собесѣдниками. Между тѣмъ и разговоръ старухи съ Диккономъ еще не кончился.
-- Хорошо, хорошо, Дикконъ, сказала старуха въ отвѣтъ на что-то, сказанное имъ подъ шумъ пѣсни: -- подержи только языкъ,-- увидимъ, что можно будетъ сдѣлать. Срамъ и стыдъ, что онъ имѣетъ средства пріобрѣтать столько денегъ и мѣшаетъ тебѣ дѣлать тоже. Видѣлъ ты, съ какою гордостью высыпалъ онъ свое золото?