-- А что бы вы сказали, если бы вамъ предложили этотъ вопросъ? спросилъ де Во.
-- Не знаю, право, отвѣчалъ цыганъ: -- думаю, впрочемъ, что я не указалъ бы на него. Что мнѣ было пользы губить сына того, кто меня такъ любилъ? Онъ совершилъ страшное преступленіе, это правда,-- но не я былъ мститель. Кромѣ того я зналъ, что месть, вдесятеро жесточе людской, свирѣпствуетъ уже въ его сердцѣ,-- что его грызетъ змѣя раскаянья,-- что его уже коснулся перстъ Всемогущаго мстителя за всѣ преступленія,-- и что каждый часъ его остальной жизни будетъ предсмертною мукой. Нѣтъ, нѣтъ! Клянусь жизнью! Я не ненавидѣлъ, я жалѣлъ его. Ночью, послѣ допроса, дверь моей темницы отворилась, и вошелъ сэръ Вильямъ Рейдеръ, со свѣчею въ рукѣ. У него было прекрасное сердце, хотя онъ и сбился съ прямого пути. Онъ всѣми силами старался смягчить стараго Ардена. Ко мнѣ онъ пришелъ съ цѣлью развѣдать, что мнѣ извѣстно и на сколько можно на меня положиться. Задача была трудная, и возьмись онъ за нее лукаво, какъ сдѣлалъ бы другой, онъ промахнулся бы. Онъ былъ, однако же, для этого слишкомъ встревоженъ. Онъ заговорилъ со мною ласково, и сказалъ, что лордъ Дьюри принимаетъ во мнѣ живое участіе и постарается мнѣ помочь: я отвѣчалъ ему прямо, что лучше пусть лордъ Дьюри заботится о себѣ, потому-что опасность грозитъ не мнѣ, а ему. Тогда онъ сказалъ, что я очевидно знаю больше, нежели показалъ передъ судомъ, и что лордъ Дьюри за это очень мнѣ обязанъ. "Не честите его чужимъ титломъ, отвѣчалъ я:-- въ дворянской грамотѣ ихъ сказано, что если кто-нибудь изъ членовъ фамиліи будетъ осужденъ закономъ какъ уголовный преступникъ, то онъ и дѣти его считаются мертвыми, линія ихъ пресѣкшеюся, и права ихъ переходятъ къ ближайшему наслѣднику, какъ-будто ихъ вовсе не существуетъ на свѣтѣ." Сэръ Вильямъ Рейдеръ отвѣчалъ, что это нейдетъ тутъ къ дѣлу, потому-что пріятель его не обвиненъ и не будетъ обвиненъ судомъ ни въ какомъ преступленіи; но что если я согласенъ оставить королевство и не возвращаться сюда до тѣхъ поръ, пока не получу отъ него позволенія, то онъ дастъ мнѣ тысячу фунтовъ сейчасъ же, и кромѣ того пожизненную пенсію. Я сказалъ, что подумаю и дамъ отвѣтъ, когда получу свободу. Вскорѣ потомъ меня выпустили. Сэръ Вильямъ отыскалъ меня, и мы условились, что я оставлю королество, и что онъ сойдется со мною въ гавани, гдѣ и вручитъ мнѣ деньги при моемъ отплытіи.
"Прошло, однако же, довольно времени, пока я съ таборомъ прикочевалъ къ гавани; многіе изъ моихъ товарищей не хотѣли туда итти, не зная причины. Мы раздѣлились: одни пошли со мною, другіе своею дорогою. Я часто видѣлся съ сэромъ Вильямомъ Рейдеромъ, и когда я извѣстилъ его, что мы стали вблизи одной гавани въ Валлисѣ, онъ немедленно явился въ таборъ. Тутъ онъ объявилъ мнѣ, что и онъ намѣренъ отправиться въ Америку и провести остальную жизнь въ колоніяхъ. "Попробую, сказалъ онъ:-- посвятить себя добрымъ дѣламъ и изгладить изъ памяти много проступковъ и одно великое преступленіе, въ которомъ я не былъ соучастникомъ, но которое помогъ утаить." На другой день послѣ его пріѣзда лошадь его испугалась обезьяны, бывшей у насъ въ таборѣ, и сбросила его съ сѣдла. Онъ переломилъ себѣ ключицу и нѣсколько реберъ; мы отнесли его въ палатку и начали за нимъ ухаживать. Я узналъ его короче и полюбилъ его; онъ выздоровѣлъ у насъ скорѣе, нежели выздоровѣлъ бы на рукахъ сотни докторовъ. Тутъ то я узналъ, какъ все случилось; онъ старался увѣрить себя и меня, что убійство было совершено въ минуту страсти, а не замышлено напередъ,-- что пріятель его самъ не помнилъ, что онъ дѣлаетъ. Когда онъ отправился въ Америку, я уѣхалъ въ Ирландію. Съ тѣхъ поръ я видѣлъ много другихъ странъ, жилъ въ Шотландіи, но въ Англію возвратился только три недѣли тому назадъ".
Цыганъ замолчалъ. Де Во оставался въ томъ же положеніи: голова его склонилась почти до колѣнъ, глаза были закрыты руками. Онъ долго молчалъ, подавленный отчаяньемъ. Чего не далъ бы онъ теперь, чтобы оправдалось его подозрѣніе на-счетъ матери и уничтожилась вѣроятность вины отца! Подробности въ разсказѣ цыгана такъ между собою ладили, слова его подтверждались такими неопровержимыми фактами и такъ хорошо объясняли нѣкоторыя черты въ характерѣ и поведеніи отца,-- его мрачность, отчужденіе, раздражительность, волненіе при имени сэра Вильяма Рейдера,-- что Эдвардъ могъ питать въ себѣ только пустую, безумную надежду, угасающую въ человѣкѣ только съ его жизнью. Въ настоящую минуту вопросъ о достовѣрности разсказа замолкъ передъ другимъ, болѣе тягостнымъ вопросомъ: что же будетъ изъ него, изъ Эдварда де Во, если все это правда? Какъ взглянуть ему на родного отца? Какъ вести себя съ нимъ? Чтоему дѣлать? Передъ нимъ явился образъ Маріанны, во всемъ блескѣ красоты, озаренной великодушнѣйшею любовью,-- и онъ чувствовалъ, что она не можетъ принадлежать ему, что кровь отца ея полагаетъ между ними неразрушимую преграду, которой не устранятъ никакія усилія, никакія событія,-- что онъ долженъ отказаться отъ нея въ ту самую минуту, когда благородный поступокъ ея превратилъ его страстную любовь почти въ обожаніе! И какъ ему отъ нея отказаться? какъ вести себя въ этомъ случаѣ? онъ не могъ, онъ не имѣлъ права хоть однимъ словомъ указать на причину своего отреченія, онъ не могъ сообщить ей своей тайны, не могъ даже оплакать вмѣстѣ съ нею свои погибшія надежды. Всюду видѣлъ онъ вокругъ себя ужасъ и уничтоженіе. Онъ не говорилъ, можно даже сказать, онъ не мыслилъ въ эти минуты; онъ былъ объятъ видѣніемъ невыразимаго бѣдствія. Онъ чувствовалъ, что счастье его рушилось навсегда; а между тѣмъ мозгъ его осаждали тысячи смутныхъ призраковъ и неясныхъ мыслей о будущемъ. Что ему дѣлать? Онъ думалъ немедленно явиться къ отцу, сказать ему все и тутъ же лишить себя жизни, сбросить съ себя невыносимое бремя мыслей и ощущеніи; но вспомнилъ о томъ, что выстрадалъ уже его отецъ; вспомнилъ его мрачную задумчивость, его никогда неулыбающіяся уста, вспышки дикой, нетерпѣливой страсти, блѣдныя щеки, впалые глаза,-- всѣ признаки раздираемаго угрызеніемъ совѣсти сердца и мысль о самоубійствѣ смѣнилась скорбью сына. Онъ думалъ удалиться въ пустыни Америки, пристать къ какому-нибудь племени индѣйцевъ и скрыть свое имя и покрывшій его позоръ въ странахъ, куда не проникали еще европейцы; но его осиливала мысль о Маріаннѣ, мысль вѣчной съ нею разлуки. Онъ не зналъ, куда ему обратиться, какъ ему дѣйствовать; все вокругъ было безнадежно. Долгое, ужасное молчаніе его разрѣшилось наконецъ глубокимъ, горькимъ вздохомъ.
Цыгану стало его жаль. Посмотрѣвши на него нѣсколько минутъ, онъ сказалъ:
-- Жалѣю отъ всего сердца, что огорчилъ васъ. Но не унывайте, молодой человѣкъ; на свѣтѣ есть лекарство противъ всѣхъ несчастій.
Слова утѣшенія произнесенныя тѣми же устами, которыя на-вѣки разрушили его счастье, возмутили Эдварда до глубины души, и онъ воскликнулъ:
-- Или все, что вы сказали, ложь, или вы должны знать, что утѣшеніе для меня невозможно. О какомъ лекарствѣ вы говорите?
-- О лекарствѣ времени, отвѣчалъ цыганъ: -- я знаю, по собственному опыту, что оно залечиваетъ глубочайшія раны.
Де Во посмотрѣлъ на него, какъ-будто хотѣлъ придавить его къ землѣ; но бѣдствіе бываетъ иногда такъ велико, что человѣкъ не можетъ ни понять его, ни повѣрить ему съ разу; и Эдвардъ отвѣчалъ;