-- Они отказали мнѣ въ простой вѣжливости когда я была въ Нью-Іоркѣ. Слыхали ли. вы, какъ они обошлись со мной, когда я туда пріѣхала съ запада?
Уотервиль поглядѣлъ на нее. Этотъ эпизодъ былъ для него новъ. Его спутница повернулась къ нему; ея хорошенькая головка была откинута назадъ, точно цвѣтокъ, наклоненный вѣтромъ; щеки ея вспыхнули; въ глазахъ загорѣлось пламя.
-- Не можетъ быть!-- вскричалъ молодой человѣкъ; -- мои милые нью-іоркцы неспособны на грубость.
-- Вы тоже, я вижу, нью-іоркецъ. Но я говорю не про мужчинъ. Мужчины вели себя прилично, хотя и допускали все это.
-- Что же такое они допускали, миссисъ Гедвей?
Уотервиль рѣшительно терялся въ догадкахъ.
Она не сразу отвѣтила. Сверкающіе глаза ея устремлены были въ пространство, точно она вперила ихъ въ отсутствующіе образы.
-- Что такое вы тамъ слышали про меня? Не старайтесь увѣрить меня, будто вы ничего не слыхали.
Но онъ, право, ничего не слыхалъ. Въ Нью-Іоркѣ совсѣмъ не было рѣчи о миссисъ Гедвей. Онъ не могъ же выдумывать; онъ такъ и сказалъ ей:
-- Но вѣдь я былъ въ отсутствіи,-- прибавилъ онъ,-- и притомъ въ Америкѣ я не выѣзжалъ въ свѣтъ. Въ Нью-Іоркѣ не стоитъ выѣзжать; тамъ никого не встрѣтишь, кромѣ маленькихъ мальчиковъ и дѣвочекъ.