-- Такъ помните, что вы за меня отвѣчаете. Развѣ вы не хотите предложитъ мнѣ вашу руку, чтобы войти въ домъ?
-- Вы самое удивительное созданіе,-- пробормоталъ онъ, въ то время, какъ она, улыбаясь, стояла передъ нимъ.
-- О! смотрите, не влюбитесь въ меня!-- вскричала она со смѣхомъ, и не беря его руки, прошла передъ нимъ въ домъ.
Въ этотъ вечеръ, прежде чѣмъ идти одѣваться къ обѣду, Уотервиль пошелъ въ библіотеку, гдѣ онъ разсчитывалъ увидѣть великолѣпные переплеты. Тамъ никого не было, и онъ провелъ счастливыя полчаса среди сокровищъ литературы и стариннаго сафьяна.
Онъ очень уважалъ литературу и считалъ, что книги слѣдуетъ хорошо переплетать. Сумерки уже наступили, но тѣмъ не менѣе онъ взялъ одинъ ихъ золотообрѣзныхъ томовъ въ руки и усѣлся съ нимъ въ глубокой оконной нишѣ. Онъ только-что осмотрѣлъ восхитительно переплетенный in-folio и собирался поставить его обратно на полку, какъ вдругъ очутился лицомъ къ лицу съ лэди Дименъ. Онъ вздрогнулъ въ первую минуту, такъ какъ ея высокая, стройная фигура, казавшаяся совсѣмъ воздушной въ высокой, темной комнатѣ, и сосредоточенно серьезное выраженіе лица придавали ей сходство съ привидѣвіемъ. Онъ увидѣлъ, однако, что она улыбается, и услышалъ слова, сказанныя голосомъ до того кроткимъ, что онъ звучалъ какъ бы печально:
-- Вы осматриваете нашу библіотеку; я боюсь, что книги наши нѣсколько поистаскались.
-- Поистаскались? Помилуйте! да онѣ такъ же новы, какъ будто бы только-что изъ рукъ переплетчика.
И онъ повернулъ въ ней блестящій корешекъ in-folio, который держалъ въ рукахъ.
-- Я, правду сказать, совсѣмъ не занималась ими въ послѣднее время,-- пробормотала она, подходя къ окну.-- Въ окно виднѣлся паркъ, надъ которымъ уже сгущался вечерній сумракъ и окутывалъ темнымъ покровомъ большіе вѣтвистые дубы. Паркъ казался холоднымъ и пустымъ, а деревья какъ бы сознавали всю важность настоящей минуты, и мать-природа сочувствовала всѣмъ сердцемъ фамильнымъ дѣламъ туземныхъ сквайровъ. Разговаривать съ лэди Дименъ было не легкимъ дѣломъ; она не была ни откровенна, ни сообщительна; она была исполнена достоинства, и самая простота ея была чисто формальная, хотя это и не мѣшало ей быть изящной. Она помолчала съ минуту, и молчаніе это было какъ бы преднамѣреннымъ, точно она желала дать ему понять, что у ней есть до него дѣло, но что она желаетъ, чтобы онъ избавилъ ее отъ труда объяснять ему, въ чемъ оно состоитъ. Она привыкла къ тому, чтобы люди предупреждали ея вопросы и спасали ее отъ скучныхъ объясненій.
Уотервиль замѣтилъ что-то о красотѣ вечера (собственно говоря, погода перемѣнилась къ худшему), на что она ничего не сказала. Вдругъ съ своей обычной мягкостью она проговорила: