Я ответила ей таким же пристальным взглядом.
— Не бойтесь. — Я продолжала размышлять. — Но это все же странно.
— Что Майлс никогда не поминал о нем?
— Никогда, ни единым намеком. А вы мне говорите, что они были «большие друзья»?
— Ох, только не Майлс! — убежденно пояснила миссис Гроуз. — Это у Квинта была такая выдумка. Играть с мальчиком, портить его. — Она помолчала минуту, потом прибавила: — Квинт очень уж вольничал.
Передо мной возникло его лицо — такое лицо! — и меня пронзила внезапная дрожь отвращения.
— Вольничал с моим мальчиком?
— Со всеми очень вольничал!
В ту минуту я не стала углубляться в ее определение, подумав только, что оно отчасти приложимо и к другим, к десятку служанок и слуг, составлявших нашу маленькую колонию. Но для нас самым важным было то счастливое обстоятельство, что никакая зловещая легенда, никакие кухонные пересуды не были на чьей бы то ни было памяти связаны с милым старинным поместьем. У него не было ни худого имени, ни дурной славы, а миссис Гроуз самым явным образом хотелось только быть поближе ко мне и дрожать в молчании. В конце концов я даже подвергла ее испытанию. Это было в полночь, когда она уже взялась за ручку двери, прощаясь со мной.
— Так вы говорите — ведь это очень важно, — что он был известен своей испорченностью?