Отъ времени до времени онъ предпринималъ прогулки по окрестностямъ, иногда, но рѣже, въ Бойю или Поцуали, и тогда граждане всѣхъ сословій оказывали ему знаки всевозможнаго уваженія и почтенія, внушаемые не столько величіемъ Суллы, сколько ужасомъ его имени.
За три дня до того, какъ произошли событія, разсказанныя въ концѣ предъидущей главы, Сулла вернулся изъ Поцуали, куда ѣздилъ для того, чтобы уладить распрю, возникшую между знатью и чернью этого города. Десять дней провелъ онъ тамъ, разбирая это дѣло, и только на одинадцатый день, какъ третейскій судья, онъ устроилъ примирительный пиръ для спорящихъ сторонъ.
Вернувшись въ виллу къ ночи, онъ велѣлъ приготовить ужинъ въ триклиніумѣ Аполона Дельфійскаго, самой. большой и роскошной изъ четырехъ столовыхъ его обширнаго дворца.
И вотъ тамъ, среди ослѣпительнаго блеска яркихъ свѣтильниковъ, расположенныхъ по угламъ, и благоуханія цвѣтовъ, красиво разставленныхъ въ видѣ пирамидъ вдоль стѣнъ, начался роскошный пиръ, который, благодаря сладострастнымъ улыбкамъ и соблазнительной полунаготѣ воздушныхъ танцовщицъ, плясавшихъ подъ звуки флейтъ, лиръ и кифаръ, быстро принялъ характеръ оргіи.
Девять трапезныхъ ложъ были расположены вокругъ трехъ столовъ, за которыми сидѣло двадцать шесть человѣкъ гостей. Только одно мѣсто оставалось пустымъ: мѣсто Метробія, самаго близкаго друга Суллы, который былъ въ отсутствіи.
Эксъ-диктаторъ, одѣтый въ бѣлое торжественное платье и увѣнчанный розами, сидѣлъ близь консульскаго мѣста на среднемъ ложѣ серединнаго стола, возлѣ своего друга Квинта Росція, который былъ даромъ пиршества. По веселости и разговорчивости диктатора и по частымъ его возліяніямъ можно было заключить, что ему безконечно весело и никакая посторонняя мысль не тревожитъ его умъ.
Но хорошенько всмотрѣвшись въ него, легко было замѣтить, какъ въ послѣдніе четыре мѣсяца онъ постарѣлъ, исхудалъ и сдѣлался еще безобразнѣе, еще страшнѣй. Его лицо позеленѣло и осунулось, красные кровяные прыщи, покрывавшіе его, сильно увеличились; волосы изъ сѣрыхъ, какими они были годъ назадъ, сдѣлались совершенно бѣлыми. Этотъ видъ изнеможенья, слабости и страданья былъ результатомъ постоянной безсонницы, на которую обрекли Суллу его страшныя болѣзни.
Но, точно наперекоръ всему этому, въ его жестокихъ сѣро-голубыхъ глазахъ теперь еще больше, чѣмъ прежде, сверкала жизнь, сила, энергія всемогущей воли, которая, скрывая отъ другихъ жестокія его мученія, иногда, особенно въ минуты оргіи, успѣвала въ этомъ до такой степени, что, казалось, онъ позабывалъ о нихъ.
-- Ну, разскажи-ка, разскажи, Попціонъ, сказалъ Сулла, обращаясь къ одному патрицію изъ Кумъ, возлежащему на ложѣ передъ однимъ изъ другихъ двухъ столовъ,-- разскажи, что сказалъ Граній?
-- Но... но я не слышалъ его словъ, отвѣчалъ спрошенный, запинаясь и блѣднѣя какъ полотно.