-- У меня тонкій слухъ, Попціонъ, проговорилъ Сулла спокойно, по страшно нахмуривъ брови,-- я очень хорошо слышалъ все, что ты сказалъ Элію Луперку.
-- Но, право... возразилъ тотъ въ ужасѣ, -- повѣрь мнѣ... счастливый и всемогущій диктаторъ...
-- Ты сказалъ вотъ что: "когда принуждали Гранія, эдила Кумъ, уплатить штрафъ въ пользу общественнаго казначейства, наложенный на него Суллой, онъ отказался, говоря..." здѣсь, взглянувъ на меня и замѣтивъ, что я внимательно слушаю твой разсказъ, ты замолчалъ. Теперь я прошу тебя передать мнѣ слово въ слово то, что сказалъ Гравій.
-- Но позволь мнѣ, о, Сулла, величайшій изъ римскихъ полководцевъ...
-- Я не нуждаюсь въ твоихъ похвалахъ, низкій льстецъ! закричалъ Сулла хриплымъ и грознымъ голосомъ.-- Я самъ своими подвигами и своими тріумфами записалъ свое имя въ консульскихъ лѣтописяхъ. Я хочу узнать отъ тебя слова Гранія и ты мнѣ ихъ скажешь, или, клянусь лирой божественнаго Аполона, моего покровителя, клянусь Луціемъ Корнеліемъ Суллой, ты не выйдешь отсюда, а будешь вынесенъ и брошенъ на съѣденіе моимъ рыбамъ!
Взывая къ Аполону, котораго уже много лѣтъ онъ избралъ своимъ спеціальномъ покровителемъ, Сулла коснулся правою рукою золотой статуетки этого бога, которую онъ взялъ въ Дельфахъ и носилъ всегда на шеѣ на золотой цѣпи рѣдкой работы.
Всѣ присутствующіе, хорошо знавшіе Суллу, поблѣднѣли и замолчали, смотря другъ на друга съ ужасомъ; музыка и танцы прекратились и гробовое молчаніе заступило мѣсто недавняго разгула.
Несчастный Понціонъ, леденѣя отъ ужаса, тотчасъ проговорилъ:
-- Граній сказалъ: "Теперь я не заплачу, потому что скоро умретъ Сулла, и я буду оправданъ".
-- А!.. проговорилъ Сулла, багрово-красное лицо котораго мгновенно поблѣднѣло отъ гнѣва.-- А!.. Граній съ нетерпѣніемъ ждетъ моей смерти? Браво, Граній!.. У него свои разсчеты... воскликнулъ свирѣпо диктаторъ, дрожа отъ гнѣва {Плутархъ. Жизнь Суллы. Ibid.},-- у него свои разсчеты! Отлично, отлично! Но какъ-бы ему не пришлось просчитаться!