-- Эй! промолвила супруга Суллы послѣ минутнаго молчанія, обращаясь къ рабамъ,-- вынесите отсюда немедленно эти трупы и предайте ихъ погребенью; вымойте полъ и окропите его благовоніями; а муринскую чашу Суллы наполните фалернскимъ виномъ и обнесите ею всѣхъ присутствующихъ.
Въ то время, какъ рабы спѣшили исполнить приказанья Валеріи, гладіаторы удалились.
Среди гробового молчанія, чаша дружбы, въ которую очень немногіе изъ сотрапезниковъ посыпали лепестки изъ своихъ розовыхъ вѣнковъ, обошла всѣхъ гостей, и затѣмъ, молча, пошатываясь, они одинъ за другимъ оставили залу.
Сулла, который ужо давно упалъ опять на ложе, хранилъ молчаніе, повидимому погруженный въ глубокія думы, въ сущности-же впавшій въ отупѣніе отъ пьянства. Валерія, подойдя къ нему, сказала:
-- Ну, что-же? Уже за полночь, -- не угодно ли тебѣ отправиться въ свою спальню?
При этихъ словахъ Сулла раскрылъ глаза, медленно поднялъ отяжелѣвшую голову и, съ трудомъ ворочая языкомъ, проговорилъ:
-- Какъ ты смѣешь... разгонять моихъ гостей... мѣшать моимъ удовольствіямъ?.. О, клянусь Юпитеромъ олимпійскимъ... тебѣ не отнять всемогущество у Суллы счастливаго... любимца Венеры... диктатора... Клянусь великими богами... я -- владыка Рима... и всего міра... и не хочу надъ собой господъ... не хочу... не хочу!..
И его стеклянные зрачки расширились, показывая усиліе, которое онъ дѣлалъ надъ собою, чтобы шевелить своимъ коснѣющимъ языкомъ, овладѣть своими чувствами, возвратить себѣ свою силу, скованную и помраченную пьянствомъ. Но тотчасъ-же голова его снова упала ему на грудь.
Валерія стояла, смотря на него взглядомъ, полнымъ сожалѣнія, смѣшаннаго съ презрѣніемъ, какъ вдругъ Сулла, поворачивая голову, сказалъ:
-- Метробій!.. Гдѣ ты, мой дорогой Метробій? Приди ко мнѣ на помощь... я хочу развестись... прогнать ее... вмѣстѣ съ ребенкомъ, которымъ она беременна... котораго я не хочу... признать своимъ...