-- Лживыя? А почему ты самъ такъ всегда озабоченъ снами, Кризогонъ? Я вѣрю въ сны и всегда дѣлалъ то, что божество мнѣ приказывало въ нихъ {Плутархъ, Жизнь Суллы. 2 Ibid.}, и потому мнѣ всегда удавались всѣ мои предпріятія...
-- Въ твоихъ предпріятіяхъ тебѣ давали побѣду твой умъ, твоя доблесть, а но совѣты сновидѣній.
-- Нѣтъ, не говори этого, Кризогонъ. Не только мой умъ и моя доблесть, но еще болѣе судьба; скажу тебѣ, самыми удачными изъ моихъ дѣлъ были тѣ, въ которыя я бросался очертя голову, безъ размышленій {Тамъ-же.}.
Воспоминанія о своихъ дѣяніяхъ, въ которыхъ если было много позорнаго, то много было и дѣйствительно высокаго и славнаго, возвратили спокойствіе душѣ Суллы и прояснили его лицо.
Кризогонъ рѣшилъ, что теперь время возвѣстить ему, что, по его приказанью, данному наканунѣ вечеромъ, приведенъ эдилъ Граній и въ сосѣдней комнатѣ ожидаетъ его приказаній.
При этомъ имени лицо диктатора мгновенно исказилось гнѣвомъ и, весь покраснѣвъ, онъ закричалъ хриплымъ, яростнымъ голосомъ:
- Ввести его... сейчасъ... сюда... предъ мое лицо... этого дерзкаго, который осмѣлился одинъ въ мірѣ потѣшаться надъ моими распоряженьями... и который желаетъ моей смерти!
И худыми, костлявыми руками онъ конвульсивно сжималъ стѣнки басейна, на которыя опирался.
-- Но не подождешь-ли ты, о великодушный господинъ, пока выйдешь изъ бани?
-- Нѣтъ... нѣтъ... сюда... ко мнѣ... я хочу этого!