Кризогонъ вышелъ и сейчасъ-же вернулся, вводя въ баню эдила Гранія.
Это былъ сильный мужчина лѣтъ подъ сорокъ, на вульгарномъ лицѣ котораго читалось что-то лукавое и жестокое. Когда онъ вошелъ въ баню, низко кланяясь и дѣлая привѣтственные жесты рукой, то былъ страшно блѣденъ.
-- Да хранятъ боги на долгія лѣта великодушнаго Суллу счастливаго! проговорилъ онъ голосомъ, дрожавшимъ отъ страха.
-- Ты не говорилъ такъ третьяго дня, низкій распутникъ, когда издѣвался надъ моимъ приказомъ, ты не хотѣлъ исполнить его, говоря, что не сегодня-завтра я умру, и ты будешь свободенъ отъ пени.
-- Никогда, никогда я не говорилъ этого! Не вѣрь этимъ клеветамъ, пробормоталъ Граній, еще болѣе мѣняясь въ лицѣ.
-- Презрѣнный! Теперь ты трепещешь? Тогда ты долженъ былъ трепетать, когда оскорблялъ самаго могущественнаго и счастливаго изъ людей. Подлый трусъ!
Съ этими словами Сулла, съ глазами, выкатившимися изъ орбитъ и налитыми кровью, ударилъ по лицу несчастнаго, который лежалъ распростертымъ передъ басойномъ, плача и моля о пощадѣ.
-- Пощади... пощади... прости меня... кричалъ несчастный прерывающимся голосомъ.
-- Пощадить?!.. воскликнулъ Сулла внѣ себя отъ гнѣва.-- Пощадить тебя, который меня оскорбилъ? Умереть, умереть ты долженъ, презрѣнный, и здѣсь, сейчасъ, передъ моими глазами... Я хочу, я горю нетерпѣніемъ упиться твоими предсмертными конвульсіями, твоимъ хрипѣньемъ.
И волнуясь и мечась во всѣ стороны, какъ помѣшанный, и ударяя себя обѣими руками по изсохшимъ членамъ, онъ закричалъ рабамъ бѣшенымъ голосомъ: