Но тутъ Окноманъ запнулся, потому что Спартакъ, поблѣднѣвъ, какъ полотно, ударилъ себя ладонью по лбу и воскликнулъ:
-- О, боги!.. Но что-же будетъ съ нею?
Несчастный гладіаторъ, подъ вліяніемъ любви къ свободѣ и надежды на близкую и скорую побѣду забывшій на минуту весь міръ, вдругъ вспомнилъ про Валерію, и при этой-то мысли голова его склонилась на грудь и онъ молчалъ, неподвижный, убитый горемъ.
Молчаніе его длилось долго. Въ душѣ его происходила жесточайшая внутренняя борьба, насколько можно было судить объ этомъ по высоко поднимающейся груди и судорожному подергиванію лица. Окноманъ задумчиво и печально смотрѣлъ на своего друга, скрестивъ на груди руки.
Наконецъ, германецъ нарушилъ молчаніе и тихимъ голосомъ, которому старался придать самый мягкій оттѣнокъ, спросилъ:
-- Такъ, стало быть, ты насъ покидаешь, Спартакъ?
-- Нѣтъ, нѣтъ, никогда! воскликнулъ фракіецъ встрепенувшись и, устремивъ на Окномана свои голубые глаза, въ которыхъ сверкали слезы, прибавилъ:-- покину скорѣй сестру, покину...
Онъ остановился на минуту, потомъ, оправившись, продолжалъ;
-- Покину все, все, только не дѣло угнетенныхъ, обездоленныхъ, дѣло рабовъ! Никогда, никогда!
Съ этими словами онъ взялъ своего товарища за руку и повелъ его по направленію къ дому, гдѣ вскорѣ оба они скрылись.