Когда замолкли шаги дѣвушки, Валерія обратилась къ Спартаку и торопливо сказала:
-- Онъ уже пришелъ... Я потому-то и ждала тебя, потому-то и спрашивала, готовъ-ли ты всѣмъ пожертвовать для меня. Знай, что ему извѣстно все... что я люблю тебя и что ты меня любишь...
-- Неужели? Быть не можетъ! вскричалъ Спартакъ внѣ себя отъ ужаса.
-- Да, онъ все знаетъ. Не могу догадаться, кто-бы могъ насъ выдать, но только онъ говорилъ мнѣ объ этомъ и обѣщалъ придти сегодня вечеромъ. Спрячься въ этотъ альковъ, прибавила Валерія, открывая пологъ;-- я хочу, чтобъ ты все слышалъ. Но что-бы ни случилось, не входи, не подавай голоса, пока я не позову тебя.
Она задернула занавѣску; затѣмъ, сѣвъ на софу, она силилась рукою сдержать біеніе своего сердца. Прошло нѣсколько минутъ прежде, чѣмъ ей удалось успокоиться. Наконецъ она позвала:
-- Мирца!
Дѣвушка показалась у двери.
-- Приведи теперь Гортензія!
Черезъ минуту знаменитый ораторъ, въ темной траурной туникѣ, съ бородой, небритой втеченіи пятнадцати дней, вошелъ въ конклавъ сестры съ сумрачнымъ и недовольнымъ видомъ.
-- Здравствуй, любезный Гортензій! встрѣтила его Валерія...