-- Здравствуй, сестра! отвѣчалъ онъ съ видимымъ недовольствомъ.
-- Садись и не дуйся на меня, любезный братъ, а лучше скажи мнѣ прямо, что у тебя есть противъ меня.
-- Не одно несчастіе должно было поразить меня со смертью нашего возлюбленнаго Суллы, а два. Мнѣ пришлось узнать, что дочь моей матери забыла уваженіе къ себѣ, ко мнѣ, къ крови Месалы, въ имени Суллы и покрыла себя стыдомъ и позоромъ, связавшись съ низкимъ гладіаторомъ. О, Валерія, Валерія, что ты сдѣлала?
Опершись локтемъ на спинку стула, онъ склонилъ голову на ладонь и нѣсколько мгновеній оставался въ позѣ, выражавшей глубокую печаль и задумчивость.
-- Послушай, Гортензій, ты обвиняешь меня въ преступленіи очень важномъ. Прежде чѣмъ защищаться, я хочу, имѣю право знать, откуда исходитъ обвиненіе.
Гортензій поднялъ голову и, проведя рукой по лбу, отвѣчалъ:
-- Съ нѣсколькихъ сторонъ. На шестой день послѣ смерти Суллы Кризогонъ вручилъ мнѣ это письмо.
Съ этими словами Гортензій подалъ Валеріи измятый папирусъ, на которомъ: было написано слѣдующее:
"Луцію Корнелію Суллѣ, императору, диктатору счастливому отъ друга поклонъ.
"Отнынѣ, вмѣсто обычнаго берегись собаки, ты можешь написать на косякѣ своей двери берегись змѣи, или, лучше, змѣй, потоку что подъ твоей кровлею свили себѣ гнѣздо двѣ змѣи: Валерія и Спартакъ.