-- О, всемогущіе боги! вскричалъ ошеломленный Гортензій, съ отчаяніемъ хватаясь за голову.
-- Оставь всемогущихъ боговъ, они тутъ не причемъ, а выслушай лучше меня.
-- Ну, говори.
-- Да, я его любила, люблю и буду любить.
-- О, Валерія! прервалъ ее Гортензій, но будучи въ состояніи скрыть своего отвращенія.
-- Да, буду, буду любить его, повторила она все съ большей и большей силой,-- Такъ что-же?
-- Боги! Ты меня пугаешь... ты просто съума сошла!
-- Нѣтъ, я не сошла съума, но я рѣшилась разорвать золотыя цѣпи, которыми вы сковываете насъ, женщинъ, между тѣмъ какъ сами считаете для себя все дозволеннымъ... О, меня обвиняетъ Метробій, Метробій, этотъ грязный скоморохъ, до такой степени, гнусный, что возбуждаетъ ревность всѣхъ женъ, мужья которыхъ съ нимъ знакомы. И онъ негодуетъ на мою безнравственность! Восхитительно! Не понимаю только, какъ ты, Гортензій, придающій столько вѣса его негодованію, не предложишь сенату избрать его въ цензоры. Вотъ тогда у римлянъ былъ-бы цензоръ, совершенно достойный ихъ нравовъ. Онъ находитъ, что я женщина безнравственная, что я не исполнила своего долга! Да, это правда, я не стану ни оправдываться, ни защищаться. Я, дѣйствительно, не исполнила своего долга, потому что у меня не хватило смѣлости бѣжать вмѣстѣ съ Спартакомъ изъ дома, полнаго разврата. Что-же касается моей любви къ этому человѣку, то я не только не считаю себя въ томъ виновной, но даже горжусь этимъ.
-- Такъ-что для тебя ничего не значатъ ни наши законы, ни обычаи, ни чувство чести? спросилъ съ горечью Гортензій.
-- Да, я отрекаюсь отъ всего, отъ римскаго гражданства, отъ имени, семьи. Мнѣ ничего отъ васъ болѣе не нужно... Я удалюсь со Спартакомъ во Фракію, и вы никогда больше обо мнѣ не услышите.