Ораторъ ушелъ изъ будуара сестры, оставивъ ее погруженною въ глубокія я тяжелыя размышленія.
Ее заставилъ очнуться Спартакъ, который, войдя въ ея комнату, бросился къ ея ногамъ и, цѣлуя ея руки, прерывающимся отъ слезъ голосомъ благодарилъ ее за тѣ доказательства безпредѣльной любви, которыя она только-что дала ему.
-- Да, я хочу остаться съ тобою навсегда^ на-вѣки, мой милый Спартакъ. Я буду твоей женой или въ фракійскихъ горахъ мы укроемся съ своею любовью, говорила Валерія, прижимаясь къ его груди.
Опьяненный ея поцѣлуями, забывъ весь міръ, Спартакъ чуть слышнымъ голосомъ шепталъ:
-- Твой... твой... на-вѣкъ... Твой слуга... твой рабъ...
Вдругъ онъ вздрогнулъ, вырвался изъ объятій Валеріи и, отшатнувшись назадъ, весь блѣдный, сталъ прислушиваться, какъ человѣкъ, вся душа котораго сосредоточилась въ слухѣ.
-- Что съ тобой? съ безпокойствомъ спросила Валерія.
-- Тише! прошепталъ онъ путь слышно.
Среди глубокаго безмолвія оба они услышали хоръ молодыхъ, сильныхъ голосовъ, слабые отголоски котораго доносились въ комнату Валеріи. Хотя пѣсня раздавалась на улицѣ и на такомъ большомъ разстояніи трудно было разобрать слова, однако Спартакъ тотчасъ-же узналъ ее. Это была пѣснь гладіаторовъ. Тяжело дыша и низко опустивъ голову, Спартакъ слушалъ эту пѣсню, какъ будто жизнь его зависѣла отъ нея. Валерія съ трудомъ разобрала отдѣльныя греческія слова, смѣшанныя въ ней съ варварскими, по не могла догадаться о причинѣ волненія своего друга. Однако на ея блѣдномъ, какъ мраморъ, лицѣ отражались всѣ тревоги и мученія, которыя можно было прочесть на физіономіи несчастнаго рудіарія.
Пѣсня замолкла, а они все еще стояли и прислушивались, какъ-будто ожидая чего-то еще. Наконецъ, Спартакъ встрепенулся и, схвативъ Валерію въ свои объятія, вскричалъ прерывающимся отъ слезъ голосомъ: