-- О, прости, прости меня! Я не могу быть твоимъ... потому что... не принадлежу больше себѣ.
Валерія вскочила, какъ ужаленная.
-- Спартакъ, что ты сказалъ?! Ты любишь другую?
-- Нѣтъ, нѣтъ, никакая женщина въ мірѣ по можетъ заставить меня на минуту забыть тебя. Нѣтъ, не женщина мѣшаетъ мнѣ быть счастливѣйшимъ изъ людей, а другое. Но что -- не могу сказать... Клятва, священная а ненарушимая, лишаетъ меня права распоряжаться самимъ собою... Не спрашивай ни о чемъ больше... я не могу, не долженъ говорить. Знай только, прибавилъ онъ чуть слышно, -- что безъ тебя я несчастнѣйшій человѣкъ!
Послѣ минутной паузы онъ вскричалъ голосомъ, полнымъ слезъ:
-- Да, несчастнѣйшій человѣкъ въ мірѣ!
-- Но ты съума сошелъ? съ испугомъ спрашивала Валерія, хватая голову Спартака и принуждая его смотрѣть себѣ прямо въ глаза, чтобы убѣдиться, по лишился-ли онъ и въ самомъ дѣлѣ разсудка.-- Что ты говоришь? О чемъ бредишь? Что-же можетъ помѣшать тебѣ быть моимъ совсѣмъ?.. Что?.. Говори-же!. Не мучь меня!
-- Повѣрь мнѣ, милая, обожаемая Валерія, говорилъ дрожащимъ голосомъ Спартакъ, -- повѣрь мнѣ, что я по могу говорить... не въ моей власти нарушить клятву, которая меня связываетъ... Знай только, что это но другая женщина... да ты и сама должна знать это... потому что какая женщина можетъ замѣнить мнѣ тебя? Какая любовь можетъ существовать въ моемъ сердцѣ рядомъ съ любовью. къ тебѣ, о, божественная Валерія? И, положа руку на сердце, клянусь тебѣ твоей жизнью и твоей честью, моей жизнью и моей честью, что вдали или вблизи, съ тобой или безъ тебя, я буду и всегда останусь твоимъ,-- твоимъ исключительно и нераздѣльно, -- и что твой образъ и воспоминаніе о тебѣ всегда будутъ моей религіей, моимъ Олимпомъ.
-- Такъ въ чемъ-же дѣло? Если ты такъ любишь меня, то отчего-же не хочешь ты повѣрить мнѣ своего горя? повторяла, съ трудомъ удерживая рыданія, бѣдная женщина.-- Неужели ты не довѣряешь мнѣ? Можетъ быть, ты сомнѣваешься въ моей привязанности? Тебѣ мало тѣхъ доказательствъ, которыя я тебѣ дала? Хочешь новыхъ? Такъ говори, требуй, приказывай. Я на все готова.
-- О, боги, неужели въ аду могутъ быть пытки болѣе жестокія! вскричалъ внѣ себя отъ отчаянія бѣдный гладіаторъ, хватая себя за волосы и ломая себѣ пальцы.-- Любить самую лучшую, самую святую, самую великую изъ женщинъ, быть любиму ею и видѣть себя вынужденнымъ бѣжать отъ нея, не смѣя даже сказать, почему!.. Вѣдь я не могу, не могу говорить! кричалъ въ отчаяніи несчастный.