-- Оружія!.. Оружія!..
Вскорѣ шумъ этихъ десяти тысячъ голосовъ, бѣшено кричавшихъ, кощунствовавшихъ и проклинавшихъ, такъ возросъ, что превратился въ какой-то гулъ, страшный, какъ ропотъ моря, волнуемаго бурей; только послѣ многихъ усилій со стороны тѣхъ, кого Спартакъ, предусмотрительно раздѣливъ своихъ товарищей по несчастью на легіоны и когорты, возвысилъ въ званіе трибуновъ и центуріоновъ, только послѣ многихъ стараній этихъ начальниковъ, гладіаторы стали успокоиваться и размѣщаться согласно данному имъ приказанію, каждый въ свои когорты такъ, что когда мракъ спустился на землю, среди десяти громадныхъ дворовъ, гдѣ еще такъ недавно царствовалъ безпорядокъ, шумъ и отчаяніе, водворилась теперь мертвая тишина.
Въ каждомъ изъ этихъ дворовъ помѣстились по двѣ когорты гладіаторовъ, расположенные тѣсными рядами, такъ-какъ пространство было мало; они стояли молчаливые, взволнованные, ожидая рѣшенія, которое трибуны и центуріоны, собравшіеся въ эту минуту въ одной изъ фехтовальныхъ залъ, должны принять для спасенія святого дѣла, которому всѣ торжественно поклялись служить.
Все описанное нами происходило какъ-разъ въ то время, когда Спартакъ и Окноманъ, послѣ столькихъ трудовъ и опасностей, приблизились, наконецъ, къ школѣ Лептула и остановились, увидавъ при свѣтѣ факеловъ, зазженныхъ неопытными солдатами, блестящія пики, дротики и шлемы римскихъ солдатъ.
-- Солдаты! сказалъ шепотомъ Окноманъ Спартаку.
-- Да, отвѣчалъ Спартакъ, сердце котораго сжалось при этомъ открытіи.
-- Значитъ, слишкомъ поздно... Школа окружена... что-же намъ дѣлать?..
-- Погоди.
И Спартакъ сталъ напряженно вслушиваться, стараясь уловить какой-нибудь отдаленный голосъ или шумъ и слѣдя въ тоже время расширенными зрачками за движеніемъ свѣта, который продолжалъ мелькать среди улицъ съ востока на западъ, то появляясь, то снова исчезая. Тогда онъ сказалъ Окноману:
-- Стой и молчи.