На другой день, послѣ тревожной ночи, когда ему удалось по мѣшать возстанію десяти тысячъ гладіаторовъ школы Лентула Батіота, Сервиліонъ узналъ, что Спартакъ и Окноманъ съ двумя сотнями буптовщиковъ ушли по направленію къ Везувію, грабя всѣ встрѣчавшіяся имъ по дорогѣ виллы, что было совершенно ложно, и призывая повсюду рабовъ къ возстанію.
Тотчасъ-же трибунъ пошелъ къ капуанскому сенату, засѣдавшему въ страхѣ и трепетѣ въ храмѣ Юпитера Тифатинскаго и тамъ Сервиліонъ, разсчитывавшій отличиться въ дѣлѣ подавленія возстанія, изложилъ предъ почтенными отцами до какой степени опасно давать Спартаку и Окноману возможность, хотя-бы въ теченіи нѣсколькихъ дней, оставаться въ полѣ, потому-что рабы отовсюду будутъ стекаться къ нему толпами. Въ заключеніе онъ сказалъ, что слѣдуетъ немедленно гнаться за бѣглецами, догнать ихъ, изрубить въ куски и вернуться съ воткнутыми на пики головами Спартака и Окномана, которыя будутъ потомъ выставлены на воротахъ школы Лентула Батіота для устрашенія десяти тысячъ ихъ товарищей.
Предложеніе это встрѣтило горячее одобреніе со стороны капуанскихъ сенаторовъ, обрадовавшихся случаю свалить съ своихъ плечь это дѣло, такъ некстати нарушившее ихъ покойное и пріятное существованіе, уже причинившее имъ столько безпокойствъ. Тотчасъ-же былъ изданъ декретъ, которымъ назначалась сумма въ два таланта, за голову Спартака и Окномана; оба они и всѣ ихъ товарищи приговаривались къ распятію на крестѣ, какъ бунтовщики и грабители, и подъ страхомъ самыхъ жестокихъ наказаній запрещалось всѣмъ, какъ свободнымъ, такъ и рабамъ, оказывать имъ какое-бы то ни было содѣйствіе.
Другимъ декретомъ капуанскій сенатъ отдавалъ въ распоряженіе трибуна Тита Сервиліона одну изъ кагортъ, стоявшихъ гарнизономъ въ Капуѣ, предоставляя ему взять съ собой другую кагорту въ ближайшемъ городѣ Атоллѣ. Съ этими силами осъ долженъ былъ подавить возстаніе въ самомъ зародышѣ. Другая, изъ стоявшихъ въ Капуѣ кагортъ, подъ командой сотника Попилія, была оставлена для защиты города и для наблюденія за школой Лентула.
Оба эти декрета были принесены для подписи къ префекту Мецію Либеону, который отъ страшнаго испуга и здороваго пинка Окномана лежалъ въ постели въ сильнѣйшей лихорадкѣ. Что касается до него, то онъ былъ-бы радъ подписать по только два, по хоть десять тысячъ декретовъ, лишь-бы избавиться даже отъ самой отдаленной опасности провести снова ночь, подобную той, отъ которой до сихъ поръ страдали и его тѣло, и душа.
Такимъ образомъ, Титъ Сервиліонъ въ ту-же ночь двинулся къ Ателлу и, взявъ здѣсь вторую кагорту, съ тысячью двумя стами людей направился кратчайшимъ путемъ къ Везувію, гдѣ, какъ онъ зналъ по свѣденіямъ, собраннымъ отъ окрестныхъ жителей, стояли лагеремъ гладіаторы.
Онъ заночевалъ у подножья горы и на другой день чуть свѣтъ, сказавъ краткую, но пламенную рѣчь, двинулся на приступъ и къ восходу солнца дошелъ до вершины, гдѣ былъ расположенъ лагерь гладіаторовъ.
Какъ ни осторожно двигались римскія кагорты, однако на непріятельскихъ аванпостахъ ихъ замѣтили прежде, чѣмъ они успѣли подойти на разстояніе полета дротика.
Съ крикомъ "къ оружію!" передовой пикетъ отступилъ за выстроенный поперегъ тропинки валъ, за которымъ стояли гладіаторы сторожевого поста съ каменьями въ рукахъ и на плащахъ, готовые встрѣтить цѣлымъ градомъ ихъ приближающихся римскихъ легіонеровъ.
Пока гладіаторы, предупрежденные крикомъ своихъ часовыхъ, строились въ боевой порядокъ, трибунъ Сервиліонъ первымъ бросился впередъ съ боевымъ кривомъ, подхваченнымъ вскорѣ тысячью двумя стами голосовъ и слившимся вскорѣ въ оглушительное и грозное "барра", съ которымъ искони побѣдоносные римскіе легіоны ходили въ атаку на враговъ.