-- А какъ она несчастна, бѣдняжка, какъ несчастна! прибавила вдругъ дѣвушка, и глаза ея блеснули слезою.
-- Несчастна? Какъ? Неужели! вскричалъ фракіецъ въ тревогѣ.
-- Да, очень несчастна. Почему -- не знаю! Знаю только, что она часто плачетъ и взыхаетъ по ночамъ и все грустна. Можетъ быть, вслѣдствіе какихъ-то несогласій съ родными; можетъ быть., вслѣдствіе смерти Сулли, хотя едва-ли. Единственное ея утѣшеніе -- это дочка, Постумія. Что за прелестный ребенокъ!
Спартакъ тяжело вздохнулъ; онъ вытеръ украдкой навернувшуюся на глаза слезу и сталъ ходить по палаткѣ. Желая перемѣнить разговоръ, объ спросилъ:
-- А не слыхала-ли ты, Мирна, чего-нибудь о Маркѣ Валеріи Мессалѣ, двоюродномъ братѣ Валеріи? Мы встрѣтились на полѣ битвы, дрались и я его ранилъ. Не знаешь-ли, выздоровѣлъ онъ?
-- О, какъ-же! И до насъ дошла вѣсть о твоемъ великодушіи. Валерія со слезами благословляла тебя, когда Гортензій разсказывалъ ей объ этомъ.
Въ эту минуту десятникъ вошелъ въ палатку Спартака и сказалъ, что какой-то молодой солдатъ, только-что прибывшій изъ Рима, желаетъ немедленно его видѣть.
Выйдя изъ палатки, Спартакъ дѣйствительно увидѣлъ передъ собою вновь прибывшаго, оказавшагося, однако, не молодымъ человѣкомъ, какъ доложилъ о немъ десятникъ, а, казалось, мальчикомъ лѣтъ четырнадцати. Онъ былъ одѣтъ въ полный военный костюмъ, необыкновенно богатый.
На немъ была длинная кольчуга изъ серебрянныхъ колечекъ, стянутая у тонкаго, гибкаго стана широкимъ ремнемъ, украшеннымъ золотыми шариками. Ноги защищались стальными подколѣнниками, зашнурованными у икръ топкими ремешками. На правой рукѣ блестѣлъ стальной наручникъ, лѣвая-же была продѣта въ ушки маленькаго круглаго щита, обитаго бронзой съ превосходной рѣзьбой. Черезъ плечо, вмѣсто перевязи, висѣла плоская золотая цѣпь, поддерживавшая маленькій легкій мечъ. Серебряный шлемъ, на которомъ, вмѣсто шишака, извивалась золотая змѣйка, покрывалъ голову юноши. Изъ-подъ шлема виднѣлись пряди рыжихъ волосъ, окаймлявшихъ чистое, прелестное дѣтское личико. Большіе глаза сѣрозеленоватаго цвѣта сверкали смѣлостью и дерзостью, совершенно но гармонировавшими съ изяществомъ и нѣжностью этого ребенка.
Спартакъ взглянулъ съ удивленіемъ на юношу, затѣмъ перевелъ взоръ на десятника, вызвавшаго его изъ палатки, какъ-будто спрашивая его, этотъ-ли воинъ, желавшій такъ настоятельно говорить съ нимъ. Видя, что десятникъ утвердительно кивнулъ головою, онъ подошелъ къ мальчику и удивленнымъ голосомъ спросилъ: