-- Память у тебя слабѣе твоей могучей руки, доблестный Спартакъ!
При этой улыбкѣ, при этихъ словахъ точно молнія освѣтила умъ фракійца. Широко раскрывъ глаза отъ удивленія, онъ вскричалъ, какъ человѣкъ, не вѣрящій собственнымъ чувствамъ:
-- Боги, неужели-же ты?..
-- Да, я Эвтибида, отвѣчала молодая гречанка.
Тѣмъ временемъ какъ Спартакъ съ удивленіемъ разсматривалъ дѣвушку, она прибавила:
-- Развѣ я не рабыня? Развѣ не рабы всѣ мои близкіе? Развѣ меня не лишили отечества? Развѣ римскіе развратники по превратили меня въ низкую куртизанку?
Скрытое бѣшенство клокотало въ словахъ молодой дѣвушки. Послѣднюю фразу она прошептала чуть слышно.
-- Понимаю, понимаю, отвѣчалъ Спартакъ, печально опустивъ голову: въ эту минуту онъ подумалъ о своей сестрѣ.
Помолчавъ съ минуту, онъ поднялъ голову и, тяжело вздохнувъ, сказалъ:
-- Но ты женщина... Ты привыкла къ роскоши и изнѣженности. Что можешь, что хочешь дѣлать ты здѣсь?