Однако, дойдя до Аквилы, онъ узналъ чрезъ преданныхъ ему рабовъ, что Геллій все еще стоитъ въ крѣпости Агнапа въ ожиданіи прибытія своей кавалеріи и что раньше пятнадцати дней онъ ни въ какомъ случаѣ не выступитъ въ поле.
Тогда Спартакъ повернулъ назадъ и пошелъ на Умбрію, гдѣ ждалъ его консулъ Лептулъ. Онъ разсчитывалъ, что, разбивъ консульскую армію, онъ можетъ либо снова вернуться, чтобы раздѣлаться съ Гелліешъ, или-же, не обращая на него вниманія, идти прямо на По.
Въ нѣсколькихъ переходахъ отъ непріятеля Спартакъ остановился и, занявъ сильную позицію, сталъ ждать нападенія. Чрезъ своихъ развѣдчиковъ онъ зналъ, что консулъ Лентулъ, полный вѣры въ свою непобѣдимость, горитъ желаніемъ поскорѣй сразиться съ нимъ и потому Спартакъ не сомнѣвался, что ему не долго придется ждать нападенія римлянъ.
Желая хорошенько ознакомиться съ полемъ будущей битвы, на другой день Спартакъ во главѣ двухъ тормъ {Торма равнялась пятистамъ коней.} конницы выѣхалъ на рекогносцировку. Совершенно одинъ задумчиво ѣхалъ онъ впереди своего отряда и, казалось, не замѣчалъ ничего окружающаго. Насколько можно было судить по его наружности, мысли его не были слишкомъ веселыя. Почтительно молчали гладіаторы, не смѣя нарушить размышленій своего вождя.
О чемъ-же онъ думалъ?
Съ нѣкотораго времени Окноманъ сдѣлался неузнаваемъ. Вѣчно угрюмый и мрачный, онъ сталъ держать себя со Спартакомъ совсѣмъ не такъ, какъ до сихъ поръ. На послѣднемъ военномъ совѣтѣ, гдѣ обсуждалось, что слѣдуетъ предпринять послѣ отказа Катилины, Окноманъ одинъ возставалъ противъ предложенія Спартака уйти за Альпы. Возражая ему, онъ употреблялъ выраженія рѣзскія и обидныя, говорилъ о какой-то унизительной диктатурѣ, которую и безъ того слишкомъ долго терпѣли, о какомъ-то новомъ рабствѣ, установившемся между ними благодаря разнымъ своекорыстнымъ вліяніямъ.
Въ первую минуту Спартакъ вскочилъ съ своего мѣста, возмущенный намеками германца, но потомъ, успокоившись, онъ старался кроткими и спокойными словами урезонить дикаря. Но Окноманъ, видя, что Криссъ, Граникъ и прочіе вожди склоняются на сторону Спартака, окончательно вышелъ изъ себя и съ бѣшенствомъ убѣжалъ изъ палатки, не желая больше присутствовать на совѣщаніи своихъ товарищей.
Уже нѣсколько дней Спартакъ ломалъ себѣ голову, желая угадать причину такой непонятной перемѣны въ Окноманѣ, котораго любилъ, горячо и искренно, какъ стараго товарища и друга, дѣлившаго съ нимъ всѣ радости и невзгоды восьми послѣднихъ лѣтъ. Напрасно добивался онъ откровеннаго объясненія съ нимъ: германецъ, до сихъ поръ столь открытый и прямодушный, теперь сталъ угрюмъ и скрытенъ, избѣгалъ встрѣчи съ нимъ и въ его присутствіи казался смущеннымъ и недовольнымъ.
Дѣло въ томъ, что Окноманъ, постоянно подстрекаемый Эвтибидою противъ Спартака, чувствовалъ, что вся его злоба гаснетъ въ присутствіи этого человѣка, всегда неизмѣнно добраго, искренняго и безгранично-скромнаго. Честная совѣсть германца инстинктивно возмущалась противъ коварныхъ инсинуацій гречанки и онъ невольно поддавался обаянію благородной личности своего бывшаго друга и напрасно силился настроить себя враждебно къ нему. Ботъ почему онъ былъ такъ сумраченъ и угрюмъ въ его присутствіи.
Самому Спартаку и въ голову не приходило, какова была истинная причина охлажденія къ нему Окномана. Эвтибида тщательно скрывала свои отношенія къ вождю германцевъ, такъ-что въ гладіаторскомъ лагерѣ никто ничего не подозрѣвалъ о нихъ и всѣхъ менѣе самъ Спартакъ. Онъ даже забылъ почти о существованіи Эвтибиды, потому-что хитрая гречанка нарочно устраивала такъ, чтобъ никогда не попадаться ему на глаза.