-- О, милая, добрая, великодушная Эвтибида!..
Долго оставались они въ объятіяхъ другъ друга, не произнося ни слова.
-- Вѣрить-ли ты въ мою любовь? сказала, наконецъ, Эвтибида, освобождаясь отъ его объятій.
-- О, вѣрю, вѣрю, больше чѣмъ въ Одина, больше чѣмъ въ собственное существованіе.
-- А если вѣришь, то можешь-ли ты сомнѣваться хоть на минуту, что я желаю тебѣ добра?
-- Да развѣ я когда-нибудь сомнѣвался въ этомъ?
-- Разумѣется. Иначе ты не могъ-бы вѣрить ложному другу, обманывающему и тебя и всѣхъ твоихъ товарищей, больше чѣмъ женщинѣ, которая тебя любитъ больше всего на свѣтѣ и думаетъ только о твоемъ счастіи и величіи.
Окноманъ вздохнулъ и, ничего не отвѣтивъ, всталъ и началъ ходить по палаткѣ.
Эвтибида взглянула на него изподлобья и, сѣвъ на табуретку, стала играть серебряннымъ браслетомъ, изображавшимъ змѣю, грызущую собственный хвостъ.
Такъ прошло минуты двѣ.