-- Криссъ! вскричалъ, дрожа отъ гнѣва, Окноманъ.
-- Да, клянусь всѣми богами неба и ада, только человѣкъ, подкупленный римлянами, можетъ поступать, какъ поступаешь ты...
Въ эту минуту Спартакъ, растолкавъ кучку военачальниковъ, собравшихся вокругъ него, подошелъ къ Окноману и спокойно вложилъ свой мечъ въ ножны. Нѣсколько мгновеній онъ молча смотрѣлъ въ лицо Окноману, наконецъ, сказалъ:
-- Если-бы кто-нибудь другой, а но ты произнесъ то, что ты сказалъ въ эту минуту, онъ былъ-бы уже мертвъ. Тебѣ-же я прощаю. Тутъ какая-то адская интрига, идущая, безъ сомнѣнія, изъ Рима. Можешь уходить. Бросай дѣло твоихъ братьевъ и твои знамена. Я-же здѣсь, предъ лицомъ твоихъ легіоновъ и всего войска, клянусь прахомъ моего отца, памятью моей матери, головой сестры, всѣмъ, что есть святого на землѣ, что не только неповиненъ въ тѣхъ гнусностяхъ, которыя ты на меня возводишь, но даже не понимаю, о чемъ ты говоришь. Если-же я хоть однимъ домысломъ измѣнилъ дѣлу освобожденія моихъ братьевъ, то пусть испепелитъ меня молнія Юпитера, пусть имя мое перейдетъ въ отдаленнѣйшее потомство съ позорнымъ клеймомъ измѣны; пусть будетъ оно проклинаться изъ рода въ родъ наравнѣ съ именами братоубійцы Тіеста, отцеубійцы Медеи и презрѣннаго Долопа!
Клятва эта, произнесенная громкимъ и твердымъ голосомъ, въ которомъ звучала глубокая искренность и правда, произвела сильное впечатлѣніе на всѣхъ окружающихъ и, казалось, даже на суевѣрнаго Окномана.
Но въ эту минуту неожиданный звукъ трубъ третьяго легіона (перваго гэльскаго), раздавшійся неподалеку отъ главныхъ воротъ лагеря, заставилъ всѣхъ присутствующихъ обратиться въ ту сторону,
-- Что это значитъ? спросилъ ошеломленный Криссъ.
-- Боги! это сигналъ нашихъ легіоновъ! воскликнулъ Арториксъ.
-- Фуріи ада! вскричалъ Спартакъ, блѣднѣя какъ полотно,-- неужели уходятъ также и галлы?
Всѣ бросились къ воротамъ.