Въ эту минуту два гладіатора, осторожно пробираясь между трупами, подошли къ тому мѣсту, гдѣ лежалъ убитый Спартакъ. Завернувъ тѣло въ темную шерстяную пенулу, они унесли его съ поля битвы. Пройдя около двухъ миль, они вышли на дорогу, гдѣ стояла крестьянская телѣга, запряженная парой быковъ.
Положивъ на телѣгу тѣло Спартака, они завалили его мѣшками хлѣба, лежавшими тутъ-же на землѣ. Телѣга тронулась, и гладіаторы пошли за ней слѣдомъ.
Эти два гладіатора были Ацилій и Аквилій, сыновья Либедія, дворецкаго тускуланской виллы Валеріи. Оли, по всей вѣроятности, везли тѣло своего убитаго вождя къ женщинѣ такъ сильно его любившей, чтобы избавить дорогой трупъ отъ поруганія, которому на другой день предали-бы его надменные побѣдители.
ЗАКЛЮЧЕНІЕ.
Пятнадцать дней спустя послѣ Браданскаго пораженія, гладіаторская война была окончена. Нѣсколько тысячъ человѣкъ, спасшихся отъ всеобщей гибели, разсѣянные по горамъ, безъ вождей, безъ взаимной связи, были почти всѣ изрублены отрядами Красса и Помпея, подоспѣвшаго на мѣсто дѣйствія. Только шесть тысячъ человѣкъ были взяты живьемъ и повѣшены но дорогѣ отъ Капуи до Рима.
Осматривая тѣла убитыхъ въ Браданской битвы, напрасно искали между ними тѣло Спартака. Его не оказалось среди павшихъ гладіаторовъ, что возбудило множество самыхъ удивительныхъ толковъ и предположеній {Аппіанъ Александрійскій, Плутархъ.}.
Въ то время, какъ Крассъ и Помпей, полные взаимной зависти, подходили къ Риму и каждый изъ нихъ приписывалъ себѣ честь окончанія войны и потому каждый требовалъ себѣ консульства,-- въ то самое время Валерія Мессала, въ глубокомъ траурѣ, сидѣла въ конклавѣ своей тускуланской виллы.
Она была блѣдна; глаза ея были красны отъ слезъ; лицо хранило слѣды долгой и тяжкой печали. Передъ нею на подставкѣ изъ бѣлаго мрамора стояла бронзовая позолоченная погребальная урна превосходной работы. Дѣвой рукой Валерія подпирала склоненное чело; въ правой держала развернутый папирусъ.
Вся фигура несчастной женщины напоминала собой статую матери Ніобеи и, казалось, говорила: "Взгляните, можетъ-ли быть горе равное моему!"
У подножія мраморной подставки урны стояла бѣлокурая дѣвочка лѣтъ пяти, потрогивая своими маленькими ручками барельефы и рѣзныя гирлянды, украшавшія погребальную урну. Отъ времени до времени она вскидывала на мать свои большіе голубые глаза, какъ-будто желая упрекнуть ее за непонятное молчаніе.