Насмѣшка не ускользнула отъ чуткаго уха Спартака. Вся кровь бросилась ему въ лицо и, гнѣвно сверкнувъ глазами, онъ вскричалъ:
-- Да! Клянусь всѣми молніями Юпитера, и мы...
Но, опомнившись, онъ вдругъ перемѣнилъ тонъ и смиренно продолжалъ:
-- И мы освободимся, если это будетъ угодно богамъ и вамъ, благородные патриціи.
-- Этотъ проклятый гладіаторъ реветъ, какъ быкъ, пробормоталъ Куріопъ, начинавшій совсѣмъ было засыпать.
-- Такое нахальство было-бы подъ стать самому Луцію Корнелію Суллѣ, диктатору, прибавилъ Кай Веръ.
Катилина, понимая, до чего могутъ довести сарказмы Бестіи, вмѣшался въ разговоръ и, вставъ съ своего мѣста, сказалъ:
-- Вамъ, благородные римскіе патриціи, которыхъ наглые оптиматы лишили того, чего вы вполнѣ заслужили своимъ рожденіемъ и доблестями, вамъ представляю я этого рудіарія Спартака, который, по своему мужеству, долженъ-бы родиться не фракійцемъ, а римскимъ гражданиномъ и патриціемъ. Сражаясь въ нашихъ легіонахъ, онъ получилъ гражданскую корону и чинъ декана...
-- Что не помѣшало ему дезертировать при первой возможности, прервалъ Луцій Бестія.
-- Какъ! вскричалъ Катилина.-- Вы поставите ему въ вину, что онъ покинулъ наши знамена, когда мы пошли войною противъ его родины? Вы упрекнете его въ томъ, что онъ захотѣлъ защищать свое отечество, семью и боговъ? Кто-бы изъ насъ, еслибы онъ былъ взятъ въ плѣнъ Митридатомъ и служилъ въ его войскахъ, не счелъ-бы своимъ долгомъ дезертировать, лишь только показались-бы римскіе орды?