Одобрительный ропотъ былъ отвѣтомъ на эти слова.
-- Теперь этотъ самый человѣкъ, который на вашихъ глазахъ, на глазахъ всего римскаго народа показалъ мужество, достойное не гладіатора, а герои, этотъ самый человѣкъ, подобно намъ стоящій выше своего положенія и подобно намъ томящійся подъ игомъ олигарховъ, уже нѣсколько лѣтъ, какъ задумалъ предпріятіе трудное, опасное, по великое: онъ образовалъ среди гладіаторовъ тайное общество, съ цѣлью поднять ихъ противъ тирановъ, заставляющихъ ихъ умирать въ амфитеатрахъ на потѣху толпѣ, и возвратить имъ свободу и человѣческія нрава.
Катилина на минуту умолкъ. Затѣмъ съ новою силою онъ продолжалъ:
-- Но не то-же-ли замышляемъ и мы? Они хотятъ освобожденія, но развѣ не того-же добиваемся и мы? Противъ кого, какъ не противъ тѣхъ-же олигарховъ, задумали мы возстать? Развѣ по они угнетаютъ насъ? Развѣ не имъ и не имъ однимъ принадлежитъ республика и платятъ дань властители и тетрархи, племена и народы, между тѣмъ какъ мы, патриціи, истинные основатели римскаго могущества, умираемъ въ нищетѣ, тратя свою молодость и силы въ жалкой борьбѣ съ нуждою! {Салюстій. Bellum Catilinarium.}
Дрожь пробѣжала по всему собранію. Глаза молодыхъ патриціевъ загорѣлись ненавистью и жаждою мести. Катилина продолжалъ:
-- Въ домахъ у насъ нищета, внѣ дома -- долги; наше настоящее безнадежно, будущее -- еще хуже. Довольно терпѣть, пора проснуться {Салюстій, Bellum Catilinarium.}.
-- Проснемся! Проснемся! хриплымъ голосомъ вскричалъ съ просонковъ пьяный Куріонъ, усердно протирая глаза.
Несмотря на все вниманіе заговорщиковъ къ словамъ Катилины и на все ихъ возбужденіе, ни одинъ изъ нихъ не могъ удержаться отъ хохота при глупой выходкѣ Куріопа.
-- Молчи и спи, проклятый! крикнулъ Бестія, сильнымъ толчкомъ опрокидывая пьяницу на ложе.
Катилина медленно проглотилъ нѣсколько глотковъ фалернскаго и послѣ небольшой паузы продолжалъ: