-- Итакъ, я собралъ васъ, друзья, чтобы сообща съ вами обсудить, не слѣдуетъ-ли намъ соединиться для успѣха нашего предпріятія съ гладіаторами. Возставая противъ олигарховъ и сената, держащихъ въ своихъ рукахъ всю власть республики, государственную казну и наши грозные легіоны, мы въ одиночку, разумѣется, ничего не сдѣлаемъ. Намъ придется искать помощи каждаго, кто только хочетъ завоевать какое-нибудь право, отмстить за какую-нибудь обиду. Отчего намъ не соединиться съ гладіаторами? Отчего не превратить ихъ подъ своимъ начальствомъ въ непобѣдимые легіоны, противъ которыхъ не устоять ни сенату, ни олигархамъ?
Весьма разнородно было впечатлѣніе, произведенное словами Катилины на присутствующихъ. Впрочемъ, по лицамъ и жестамъ можно было заключить, что большинству они пришлись вовсе не по душѣ. Тогда Спартакъ, все время внимательно наблюдавшій за молодыми патриціями, всталъ и сказалъ слѣдующее:
-- Идя сюда, Катилина, я повиновался твоему желанію, доблестный мужъ, такъ-какъ высоко цѣню и уважаю тебя; самъ-же я никогда не посмѣлъ-бы надѣяться на осуществленіе того, что ты сію минуту высказалъ. Позволь-же мнѣ ты, позвольте и вы всѣ, благородные патриціи, высказаться предъ вами откровенно, безъ всякой утайки. Между вами, патриціями, и нами, гладіаторами, слишкомъ большая разница, чтобы мы могли дѣйствовать за-одно. Вы -- свободные потомки знаменитыхъ родовъ, которыхъ каста олигарховъ не допускаетъ до управленія общественными дѣлами. Для васъ цѣль возстанія заключается въ томъ, чтобы низвергнуть нынѣшній сенатъ и нынѣшнихъ правителей и самимъ заступить ихъ мѣсто. Для насъ-же, бѣдныхъ гладіаторовъ, дѣло стоитъ совсѣмъ иначе. Мы, всѣми презираемые, лишенные свободы и отечества, вынужденные убивать другъ друга для удовольствія римскихъ гражданъ,-- мы хотимъ добиться полнаго освобожденія, возвращенія намъ правъ и отечества, и потому мы должны быть враждебны не только теперешнимъ владыкамъ Рима, но и тѣмъ, которые заступятъ ихъ мѣсто, все равно, кто-бы они ни были -- Сулла или Катилина, Помпей, Лентулъ или Крассъ. Но, съ другой стороны, можемъ-ли мы, гладіаторы, предоставленные самимъ себѣ, надѣяться на побѣду? Нѣтъ! Одолѣть грозные и непобѣдимые римскіе легіоны для насъ невозможно; невозможно, стало быть, и наше предпріятіе. Пока я надѣялся, что ты, Катилина, и твои друзья станете во главѣ нашихъ силъ, я вѣрилъ въ возможность побѣды и вливалъ мою вѣру въ сердца моихъ товарищей по несчастій). Теперь-же я убѣдился въ томъ, что уже предвидѣлъ изъ разговоровъ съ тобою,-- что вы, римскіе патриціи, никогда не станете во главѣ презрѣнныхъ гладіаторовъ. Поэтому я съ глубокимъ прискорбіемъ, но безповоротно, отказываюсь отъ безумной мечты, которую столько времени лелѣялъ въ душѣ, потому что только безуміемъ и можно назвать какое-нибудь возстаніе гладіаторовъ, хотя-бы ихъ было числомъ и нѣсколько тысячъ? Какою властью, какимъ авторитетомъ могу пользоваться въ ихъ средѣ я или кто-нибудь болѣе сильнѣйшій меня? Два римскихъ легіона въ четырнадцать дней раздавятъ насъ, какъ когорты претора Дукула раздавили двадцать лѣтъ тому назадъ въ Капуѣ возстаніе рабовъ, хотя ими и предводительствовалъ римскій всадникъ Минуцій {Діодоръ Сицилійскій. Отрывки.}.
Рѣчь Спартака произвела самое лучшее впечатлѣніе на всѣхъ гостей Катилины. Одни удивлялись краснорѣчію этого варвара, другіе -- глубинѣ его мыслей, третьи -- его проницательности, и всѣ били какъ нельзя болѣе довольны тѣмъ, что онъ выказалъ такое уваженіе къ римскому могуществу. Гражданское самолюбіе, которому такъ искусно польстилъ Спартакъ, заговорило въ этихъ крамольныхъ патриціяхъ, и они наперерывъ стали осыпать похвалами умнаго фракійца, и самъ Луцій Бестія объявилъ себя его покровителемъ и другомъ.
Долго еще разсуждали о томъ-же предметѣ. Было высказано много различныхъ мнѣній, но всѣ согласились въ одномъ, -- что опасное предпріятіе слѣдуетъ отложить до болѣе благопріятнаго времени.
Спартакъ заявилъ, что его мечъ и мечи тѣхъ немногихъ гладіаторовъ, на которыхъ онъ можетъ разсчитывать, всегда готовы въ услугамъ Катилины и его друзей. Особенно сильно напиралъ онъ на слово немногихъ, и затѣмъ, отпивши вмѣстѣ съ Крассомъ изъ "чаши дружбы", куда гости по очереди бросали лепестки своихъ розъ, онъ распростился съ Катилиною и его друзьями, напрасно уговаривавшими его остаться для оргіи, готовившейся въ экседрѣ.
Выйдя на улицу, Спартакъ, въ сопровожденіи Красса, направился къ дому Суллы.
Но не успѣлъ онъ сдѣлать и десятка шаговъ, какъ Крассъ спросилъ его:
-- Объяснишь-ли ты мнѣ, наконецъ...
Спартакъ сдѣлалъ ему знакъ, чтобы онъ молчалъ. Когда-же они отошли довольно далеко, онъ сказалъ галлу вполголоса: