-- Спартакъ, будь откровененъ, скажи мнѣ, что ты дѣлалъ нѣсколько дней тому назадъ, спрятавшись за колоной портика моего дома?
Фракіецъ покраснѣлъ до корня волосъ. Онъ опустилъ голову на грудь и молчалъ. Два раза пытался онъ заговорить, но языкъ не повиновался ему. Его душилъ стыдъ, жгучій, безпредѣльный стыдъ. Онъ понялъ, что его тайна перестала принадлежать ему одному. О, какъ должна смѣяться Валерія надъ презрѣннымъ гладіаторомъ, который осмѣлился поднять свой взглядъ на нее, прекраснѣйшую и благороднѣйшую изъ римлянокъ, на нее, жену диктатора! Весь стыдъ, весь позоръ его жалкаго положенія давилъ его, какъ свинцовая гора. Онъ трепеталъ, скрежеталъ зубами и плакалъ внутренно отъ стыда, горечи, бѣшенства.
Валерія, совершенно не понимая, что означаетъ молчаніе Спартака, подошла къ нему еще ближе.
-- Ну... скажи-же... что ты дѣлалъ?..
Несчастный гладіаторъ, не поднимая головы, упалъ къ ея ногамъ.
-- Прости, прости меня! бормоталъ онъ.-- Прикажи своимъ рабамъ избить меня плетьми... прикажи распять меня на Сесоріевомъ полѣ {Позорное поле, находившееся за Эсквилинсками воротами, гдѣ распинали рабовъ, по приказанію ихъ господъ.}... я заслужилъ это!..
-- Что съ тобой? сказала Валерія, стараясь поднять Спартака.
-- Но клянусь тебѣ, что я обожалъ тебя, какъ обожаютъ Венеру, какъ обожаютъ Юнону...
-- А! радостно воскликнула Валерія.-- Ты приходилъ, чтобъ взглянуть на меня...
-- Нѣтъ, нѣтъ... Молиться на тебя приходилъ я!