Затѣмъ, не дожидаясь отвѣта отъ своего собесѣдника, комедіанта лѣтъ подъ пятьдесятъ, съ безволосымъ, бабьимъ лицомъ, морщины котораго были кое-какъ прикрыты слоемъ бѣлилъ и румянъ, она прибавила:
-- Хочешь-ли ты услышать отъ меня всю правду? Всегда считала я тебя пустымъ хвастунишкой, а теперь я вижу, что вдобавокъ ты круглый дуракъ.
-- О, клянусь маскою Момуса, моего покровителя, отвѣчалъ пискливой фистулой комедіантъ,-- если-бы ты не была Эвтибидой, прекраснѣе самой Діаны и обольстительнѣе Киприди, то, даю тебѣ слово Метробія, я разсердился-бы и ушелъ, пожелавъ тебѣ счастливаго пути къ Стиксу.
-- Но что-же ты дѣлалъ, простофиля? Что ты узналъ за все это время?
-- Погоди... узналъ я много и ничего.
-- Какъ это, объясни.
-- Будь терпѣлива и дай мнѣ договорить. Что я, Метробій, старый комедіантъ, уже тридцать лѣтъ играющій на сценѣ роли обольстительныхъ женщинъ {Плутархъ, Жизнь Суллы.}, умѣю очаровывать людей, въ особенности, когда это грубые и невѣжественные рабы или еще болѣе невѣжественные гладіаторы и когда при этомъ въ моемъ распоряженіи такое всемогущее оружіе, какъ золото,-- въ этомъ, прекрасная Эвтибида, ты, надѣюсь, не сомнѣваешься.
-- Потому-то, что я вѣрила въ твою ловкость, я и поручила тебѣ это дѣло, но...
-- Но пойми, прелестная Эвтибида, что если моя ловкость должна была обнаружиться въ открытіи заговора гладіаторовъ, то для этого необходимо прежде всего, чтобы заговоръ ихъ существовалъ, а этого-то какъ-разъ и нѣтъ.
-- Не можетъ быть!