Эвтибида продолжала хохотать при видѣ новаго изумленія Метробія.
-- Такъ зачѣмъ-же мнѣ это нужно? Какъ ты думаешь, старый колпакъ? повторила она, смѣясь. И, шлепнувъ его по затылку она продолжала:
-- Чтобъ сдѣлаться богатой, какъ Никоноли, страшно богатой, чтобы наслаждаться всѣмъ, что только есть лучшаго въ жизни, потому что послѣ нея, какъ учитъ божественный Эпикуръ, нѣтъ ничего. Понялъ-ли ты теперь, зачѣмъ я пользуюсь всѣмъ, чѣмъ надѣлила меня природа, зачѣмъ мнѣ нужно стоять одной ногой на Олимпѣ, другой въ грязи и...
-- Но вѣдь въ грязи можно запачкаться.
-- А потомъ можно отмыться. Развѣ маю въ Римѣ термъ? Развѣ мало ваннъ у меня въ домѣ? Но, великіе боги, онъ вздумалъ поучать меня нравственности! Онъ, проведшій всю свою жизнь по горло во всевозможныхъ порокахъ и гнусностяхъ!
-- Перестань, перестань! Не рисуй моего портрета черезчуръ яркими красками, не то онъ выйдетъ слишкомъ похожъ и всѣ разбѣгутся при видѣ такого уродства. Я пошутилъ. Мнѣ столькоже дѣла до нравственности, какъ до прошлогодняго снѣга.
Съ этими словами Метробій понемногу приближался къ Эвтибидѣ и, взявъ ея руку, принялся цѣловать ее.
-- Но когда же, прелестная Эвтибида, получу я награду за мою преданность? бормоталъ онъ захлебывающимся голосомъ.
-- Награду! вскричала гречанка, вырывая руку и отталкивая его отъ себя.-- Какъ смѣешь ты говорить о наградѣ, старый сатиръ! Развѣ ты сдѣлалъ что-нибудь? Развѣ ты открылъ, что замышляютъ гладіаторы?
-- Но послушай-же, Эвтибида, милая моя, отвѣчалъ старикъ плаксивымъ голосомъ,-- развѣ я могъ открыть то, чего не существуетъ? Развѣ могъ, подумай сама!