Пока комедіянтъ говорилъ, лицо Эвтибиды то блѣднѣло, то вспыхивало, отражая сильное душевное волненіе, совершенно непонятное ея собесѣднику. Желаніе Метробія сохранить во что-бы то ни стало свою тайну возбудило въ ней рѣшимость узнать ее во что-бы то ни стало.
-- Можетъ быть, Спартакъ умышляетъ противъ жизни Суллы? спросила она.
-- Нѣтъ! Что это тебѣ пришло въ голову!
-- Такъ въ чемъ-же дѣло?
-- Не могу сказать. Узнаешь послѣ.
-- Нѣтъ, нѣтъ, разскажи мнѣ сейчасъ. Не правда-ли, милый Метробій, ты не станешь меня мучить? прибавила она, взявъ комедіянта за руку и нѣжно смотря ему въ глаза.-- Неужели ты можешь сомнѣваться во мнѣ? Развѣ ты не знаешь, какъ хорошо я умѣю хранить тайны? Клянусь тебѣ Аполономъ дельфійскимъ, моимъ покровителемъ, никто не узнаетъ того, что ты мнѣ разскажешь. Говори-же, говори, мой добрый Метробій: благодарность моя будетъ безгранична.
Лаская и дразня такимъ образомъ старикашку, она весьма скоро сломила его упорство.
-- Ну, дѣлать нечего, съ тобой видно не справишься, сказалъ онъ.-- Знай-же, что я подозрѣваю, и, кажется, не безъ основанія, что Спартакъ и Валерія влюблены другъ въ друга.
-- О, фуріи ада! крикнула дѣвушка, поблѣднѣвъ какъ полотно.-- Возможно-ли!
-- Все наводитъ меня на это подозрѣніе, хотя у меня нѣтъ еще ясныхъ доказательствъ. Но только, ради боговъ, никому ни слова.