-- Зодчий не может иметь дела с тем, что колеблется и не имеет надежного фундамента.
-- Это жестокие слова, Понтий. Я вела себя совсем как безумная в последние недели.
-- Однако пусть бы все колеблющееся так же скоро и хорошо приходило в равновесие. Антиной был полубог по красоте, и к тому же, что еще важнее в моих глазах, он был честный, верный юноша.
-- Не говори мне больше о нем, -- сказала Бальбилла и содрогнулась. -- Его вид был ужасен. Можешь ли ты простить мне мое поведение?
-- Я никогда не сердился на тебя.
-- Но ты потерял уважение ко мне.
-- Нет, Бальбилла. Красота, которая дорога каждому, кого лобзает муза, увлекла легкокрылую душу поэтессы, и она заблудилась в своем полете. Пусть она летает. Она стоит на твердой почве, это я знаю.
-- Какие добрые, какие ласковые слова! Но они слишком добры, слишком ласковы. Я все-таки бедное, колеблемое ветром создание, тщеславная безумица, которая в этот час не знает, что сделает в следующий, избалованное дитя, которое охотнее всего предпринимает то, что ей следовало бы оставить, слабая девушка, которой доставляет удовольствие спорить с мужчинами. Словом...
-- Словом, прекрасная любимица богов, которая сегодня твердым шагом всходит на скалу, а завтра порхает над цветами, окруженная солнечным сиянием, словом, существо, на которое не похоже никакое другое и которое, для того чтобы стать совершеннейшей женщиной, не имеет недостатка ни в чем, кроме...
-- Я знаю, чего мне недостает, -- вскричала Бальбилла. -- Сильного мужа, который был бы моей опорой и советов которого я слушалась бы. Этот муж -- ты, и никто другой, потому что, как только я знаю, что ты находишься со мною, то мне становится трудно делать что-нибудь другое, кроме того, что следует делать. Вот я, Понтий, перед тобою. Желаешь ли ты принять меня со всеми моими слабостями, капризами и недостатками?