-- Я приду,-- отвѣчалъ Понтій,-- если нашъ гость оставить мнѣ часокъ свободнаго времени, и съ удовольствіемъ отвѣдаю вкуснаго кушанья. Но что ты знаешь, веселая птичка, "о тяжкомъ бремени заботъ?"
-- Это слово пришлось какъ разъ для гекзаметра,-- возразилъ Поллуксъ.-- Я отъ своего отца, который, когда не сторожить у воротъ, поетъ или слагаетъ стихи, унаслѣдовалъ печальную привычку, какъ скоро что-нибудь волнуетъ мнѣ душу, говорить стихами.
-- Ты сегодня былъ молчаливѣй, чѣмъ обыкновенно, и все-таки мнѣ казалось, что ты чѣмъ-то невыразимо доволенъ. Не только твое лицо, но и весь ты, длинновязый человѣкъ, имѣлъ видъ сосуда наполненнаго радостью.
-- Да и хорошо же, дѣйствительно, на свѣтѣ!-- воскликнулъ Поллуксъ, съ наслажденіемъ потянувшись и высоко поднявъ надъ головою руки къ небу.
-- Развѣ случилось для тебя что-нибудь особенно пріятное?
-- Въ этомъ нѣтъ никакой надобности. Я живу здѣсь въ прекраснѣйшемъ обществѣ, работа спорится у меня въ рукахъ, а сегодня,-- не зачѣмъ мнѣ это скрывать,-- было и нѣчто особенное. Я встрѣтился снова съ одной старой знакомой.
-- Со старой?
-- Уже шестнадцать лѣтъ, какъ я ее знаю, но когда я видѣлъ ее въ первый разъ, она лежала еще въ пеленкахъ.
-- Значитъ, этой достойной подругѣ болѣе шестнадцати, можетъ-быть уже семнадцать лѣтъ?... Что же, этотъ другъ счастливый или счастіе только слѣдуетъ за нимъ?...
Между тѣмъ какъ архитекторъ задумчиво и какъ бы обращаясь болѣе въ самому себѣ произносилъ эти слова, Поллуксъ къ чему-то прислушивался.