И теперь ея старый веселый товарищъ былъ дома, онъ сидѣлъ, о чемъ-то съ жаромъ разсказывая и вытянувъ далеко впередъ свои длинныя ноги.
Арсиноя слышала, входя, окончаніе его разсказа о выборѣ Роксаны и свое собственное имя, украшенное такими эпитетами, которые заставили кровь ея прихлынуть къ щекамъ и доставили ей двойную радость, такъ какъ онъ не могъ думать, что она его слышитъ.
Мальчикъ преобразился въ стройнаго, красиваго мужчину и сдѣлался великимъ художникомъ, но все-таки это былъ тотъ же задорный, добродушный Поллуксъ.
Бойкое привѣтствіе, съ которымъ онъ вскочилъ съ своего мѣста и бросился ей на встрѣчу, свѣжій, звучный смѣхъ, прерывавшій неоднократно его рѣчь, дѣтская нѣжность, съ которой онъ, обнимая одновременно старушку мать, здоровался съ ней и спрашивалъ ее о причинѣ такого поздняго выхода изъ дому, задушевное и искреннее сожалѣніе о несчастіи съ Селеной -- все это повѣяло на Арсиною чѣмъ-то знакомымъ, милымъ, давно не испытаннымъ, и она крѣпко сжала двѣ протянутыя ей большія руки.
Еслибъ онъ въ эту минуту приподнялъ ее и на глазахъ Эвфоріона и матери прижалъ къ своему сердцу, она, право, не стала бы этому противиться.
Грустная, озабоченная вошла Арсиноя въ комнату Дориды, но воздухъ въ домикѣ привратника разгонялъ всякія горести и заботы, и въ легкомысленномъ воображеніи дѣвушки образъ ея измученной страданіями и находящейся въ крайней опасности сестры чудодѣйственно и быстро обратился въ представленіе спокойно лежащей въ мягкой и теплой постели больной, только съ сильно пораненною ногой. Страхъ и тревога смѣнились сердечнымъ участіемъ и это теплое чувство еще звучало въ голосѣ Арсинои, когда она попросила пѣвца Эвфоріона отворить ей ворота, потому что ей съ старой работницей надо идти навѣстить Селену.
Дорида успокоила ее, повторивъ свое увѣреніе, что за больной какъ нельзя лучшіе ухаживаютъ въ домикѣ Ганны. Впрочемъ нашла ея желаніе повидаться съ сестрой вполнѣ законнымъ и съ жаромъ подержала Поллукса, просившаго позволенія проводить Арсиною, ссылаясь на то, что вскорѣ послѣ полуночи начнется праздникъ, улицы наполнятся буйнымъ народомъ, а черномазая спутница такъ же мало можетъ защитить ее отъ пьяныхъ рабовъ, какъ простое покрывало, такъ какъ она еле держалась на ногахъ еще прежде, чѣмъ Поллуксъ сдѣлалъ величайшую глупость въ своей жизни и возбудилъ противъ себя гнѣвъ Керавна.
Долго шли они молча по темной улицѣ, которая чѣмъ дальше, тѣмъ болѣе наполнялась людьми.
-- Возьми меня подъ руку,-- сказалъ наконецъ Поллуксъ.-- Ты должна чувствовать мою охрану, а мнѣ, мнѣ хотѣлось бы, чтобы каждый нашъ шагъ напоминалъ мнѣ, что мы снова встрѣтились и что я могу быть подлѣ тебя, милое, чудесное созданіе!
Слова эти ничуть не звучали шуткой; напротивъ, они были произнесены серьезнымъ, дрожащимъ отъ волненія, голосомъ, въ которомъ слушалась неподѣльная, искренняя нѣжность. Словно громкій, призывную кличъ любви отдавались они въ сердцѣ дѣвушки; не колеблясь, оперлась она на руку ваятеля и тихо отвѣчала: