-- Ну, теперь ступай,-- тихо сказала Арсиноя,-- ты не долженъ тутъ подслушивать.
-- Сейчасъ, сейчасъ! Еслибы ты лежала тамъ, какъ она, никакой богъ не сдвинулъ бы меня съ этого мѣста... Какъ осторожно снимаетъ Ганна компрессъ съ бѣдной больной ступни! Съ глазомъ не обращаются такъ нѣжно, какъ эта матрона съ ногою Селены.
-- Отступи назадъ, она какъ разъ смотритъ сюда.
-- Чудесное лицо! Это, пожалуй, Пенелопа, только въ глазахъ есть что-то совершенно особенное. Еслибы мнѣ пришлось лѣпить снова смотрящую на звѣзды Уранію или Сафо, въ поэтическомъ восторгѣ поднимающую очи въ небу, я бы взялъ ее моделью. Она уже не совсѣмъ молода, но какъ еще свѣжо и ясно ея лицо! Его можно бы сравнить съ небомъ, съ котораго вѣтеръ согналъ всѣ облака.
-- Право, ты долженъ теперь уйти,-- сказала Арсиноя, отдергивая руку, которую онъ снова было схватилъ.
Поллуксъ замѣтилъ, что ей досадно было слышать его похвалы красотѣ другой женщины.
-- Успокойся, дитя мое,-- ласково шепнулъ онъ, обнимая ее.-- Ты все-таки не имѣешь себѣ подобной здѣсь, въ Александріи, и всюду, гдѣ слышится греческая рѣчь. Совсѣмъ чистое небо для меня далеко еще не самое прекрасное. Художнику нужны не одни только свѣтъ и лазурь,-- нѣсколько подвижныхъ облачковъ, неперемѣнно окрашиваемыхъ лучами то золотомъ, то серебромъ, придаютъ небосклону настоящую прелесть. Если твое лицо и напоминаетъ небо, то въ чертахъ твоихъ достаточно очаровательной, вѣчно-новой игры. Эта же матрона...
-- Посмотри-ка,-- перебила его Арсиноя, опять прильнувшая къ нему.-- Посмотри, какъ любовно наклоняется Ганна надъ бѣдной Селеной. Вотъ она цѣлуетъ ее въ лобъ. Нѣжнѣе ни одна мать не можетъ обращаться съ своей дочерью. Я вѣдь давно ее знаю. Она -- добрая, очень добрая и это даже трудно понять, такъ какъ она вѣдь христіанка.
-- Вотъ этотъ крестъ надъ дверью,-- сказалъ Поллуксъ,-- служить знакомъ, по которому эти странные люди узнаютъ другъ друга.
-- А что означаютъ голубь, рыба и якорь около него?-- спросила Арсиноя.