На дворѣ, снаружи, царили миръ и тишина и изъ дома въ глубинѣ сада, гдѣ жила вдова Пудента, доносились по временамъ чистые звуки благочестивыхъ напѣвовъ. Селена не обращала на нихъ ни малѣйшаго вниманія.
Когда же гонимый легкимъ вечернимъ вѣтеркомъ, проникавшимъ черезъ окно, тотъ же запахъ цвѣтовъ сильнѣе прежняго пахнулъ ей въ лицо, она крѣпко вцѣпилась пальцами себѣ въ волосы и рванула ихъ съ такою силой, что принуждена была громко вскрикнуть отъ боли, которую причинила сама себѣ.
Ей внезапно представился вопросъ, неужели коса ея менѣе пышна и прекрасна, чѣмъ коса сестры, и какъ молнія, прорѣзывающая ночныя облака, въ омраченной душѣ ея блеснуло желаніе этою же рукой, которая только-что причинила ей такую боль, этою же рукой за волосы пригнуть Арсиною къ землѣ.
О, этотъ запахъ, этотъ ужасный запахъ!
Она не въ состояніи была выносить его долѣе.
Не помня, что дѣлаетъ, она ступила на холодный полъ своею не пораненною ногой, маленькими, крошечными шагами, съ жалобнымъ воемъ дотащилась до окна и опрокинула на землю букетъ вмѣстѣ съ большою кружкою изъ обожженной глины, въ которой онъ стоялъ. Сосудъ разбился, а еще недавно заплатила за него бѣдная Ганна съ такимъ трудомъ сбереженныя трудовыя деньги.
Стоя на одной ногѣ, Селена прислонилась, чтобъ отдохнуть, къ косяку окна; здѣсь она слышала яснѣе, чѣмъ на своей постели, рокотъ морскихъ волнъ, дробившихся о выложенный каменными плитами берегъ за домикомъ ея доброй хозяйки.
Къ этимъ звукамъ дитя Лохіи привыкло съ самаго младенчества, но никогда еще ревъ и удары о камни влажной, холодной стихіи не производилъ на нее такого дѣйствія, какъ теперь.
Жаръ въ крови увеличивался, нога горѣла, голова была горяча, какъ раскаленное желѣзо; словно медленнымъ огнемъ сжигала ненависть ея душу и въ каждомъ ударѣ волны она слышала, казалось ей, все тотъ же призывъ:
"Холодная, влажная, я могу погасить пламя, пожирающее тебя; я могу утолить твою жажду и освѣжить тебя".