Въ былые годы изъ оконъ его вывѣшивались самые дорогіе ковры и по количеству цвѣтовъ и плошекъ онъ не уступалъ домамъ другихъ, проживавшихъ на Канопской улицѣ, израильтянъ, которые такъ весело справляли этотъ праздникъ вмѣстѣ съ своими согражданами-язычниками, словно старались доказать, что не менѣе ихъ покланяются могущественному Діонису.
Аполлодоръ имѣлъ свои основанія держаться на этотъ разъ въ сторонѣ отъ всего, что имѣло связь съ праздничными обрядами язычниковъ. Не подозрѣвая, что такое обособленіе можетъ подвергнуть его серьезной опасности, онъ спокойно проводилъ время въ своемъ, отдѣланномъ съ царскимъ великолѣпіемъ, жилищѣ, которое по внутреннему устройству, казалось, скорѣе годилось бы для грека, чѣмъ для израильтянина. Это относилось въ особенности къ мужской пріемной, гдѣ находился Аполлодоръ. Картины на стѣнахъ и на полу этого роскошнаго помѣщенія, полуоткрытый потолокъ котораго поддерживался колоннами изъ благороднаго порфира, изображали любовь Амура и Психеи; между колоннами стояли бюсты величайшихъ языческихъ философовъ, а въ глубинѣ залы виднѣлась прекрасная статуя Платона.
Между многочисленными изображеніями эллиновъ и римлянъ можно было замѣтить голову только одного израильтянина, именно Филона, выразительныя и строгія черты котораго напоминали важнѣйшаго изъ его греческихъ собратій.
Серебряныя лампы разливали по комнатѣ пріятный свѣтъ. На одномъ изъ мягкихъ и удобныхъ ложъ, въ которыхъ не было недостатка, возлежалъ Аполлодоръ, еще бодрый мужчина лѣтъ пятидесяти, слѣдя глазами за величественнымъ, престарѣлымъ единовѣрцемъ, который, оживленно разговаривая, ходилъ передъ нимъ взадъ и впередъ по комнатѣ. При этомъ руки говорившаго старца ни минуты не оставались въ повоѣ: онъ то быстро жестикулировалъ, то поглаживалъ свою длинную, бѣлоснѣжную бороду.
Въ креслѣ, напротивъ хозяина дома, сидѣлъ худощавый молодой человѣкъ съ блѣдными, замѣчательно правильными и тонкими чертами лица и черными какъ смоль волосами и бородкой. Темные блестящіе глаза его были опущены внизъ. Онъ задумчиво чертилъ тростью разнообразныя фигуры на полу, между тѣнь какъ взволнованный старикъ, его дядя, нападалъ на Аполлодора со своею страстною, плавно лившеюся, рѣчью.
Послѣдній часто покачивалъ головою на слова старца, а иногда дѣлалъ на нихъ краткія возраженія.
Легко было замѣтить, что въ Аполлодорѣ слова собесѣдника вызывали болѣзненное чувство и что между этими двумя, совершенно различными, людьми происходила борьба, которая врядъ ли могла кончиться благопріятнымъ для обоихъ соглашеніемъ. Говоря однимъ и тѣмъ же греческимъ языкомъ и признавая себя исповѣдающими одну и ту же религію, они однако до такой степени расходились во всѣхъ своихъ чувствахъ и воззрѣніяхъ, словно принадлежали къ двумъ совершенно различнымъ мірамъ.
Когда борцовъ раздѣляетъ слишкомъ большое разстояніе, удары попадаютъ на вооруженіе, но дѣло не доходитъ до кровавыхъ ранъ, да пораженія или побѣды.
Ради старца и его племянника домъ Аподлодора остался на этотъ день не разукрашеннымъ, такъ какъ равви Гамаліилъ, прибывшій изъ Палестины къ своему александрійскому родственнику, осуждалъ всякое общеніе съ язычниками и, несомнѣнно, покинулъ бы жилище гостепріимнаго хозяина, еслибы послѣдній осмѣлился украсить его въ виду праздника въ. честь ложныхъ божествъ.
Племянникъ Гамаліила, равви Бенъ-Іохаи, пользовался славою, которая мало чѣмъ уступала славѣ его отца. Какъ старый Бенъ-Акиба былъ величайшимъ мудрецомъ и толкователемъ закона среди своего народа, такъ первенецъ его считался замѣчательнѣйшимъ астрологомъ и лучшимъ знатокомъ мистическаго значенія положенія небесныхъ свѣтилъ.