И дѣйствительно, далеко за полночь не проходило четверти часа, чтобы люди, призванные архитекторомъ, не стучались въ притворенныя, но бдительно охраняемыя ворота.
Домикъ привратника былъ также ярко освѣщенъ.
Спали въ немъ крѣпкимъ сномъ только птицы да котъ старухи, застигнутой поутру префектомъ спящею подлѣ кружки вина. Собачонки же не переставали неистово лаять, бросаясь на дворъ, какъ только появлялся новый посѣтитель черезъ отворенныя настежъ ворота.
-- Замолчи, Аглая! Что о тебѣ подумаютъ люди?... Талія! ну, прилично ли это умному животному?.... Сюда, Евфросина!... Да будь же разсудительна, милая!-- кричала особенно ласковымъ, вовсе не повелительнымъ. голосомъ старуха, которая теперь уже не спала, а стояла за своимъ столомъ, складывая высушенное бѣлье.
Украшенныя именами трехъ грацій, собаченки ни мало не стѣснялись однако дружественными увѣщаніями хозяйки; только чувствительный ударъ ногой разсерженнаго ими прохожаго заставлялъ ихъ время отъ времени возвращаться съ трогательнымъ визгомъ домой и ласкаться къ своей госпожѣ, требуя утѣшенія. Старуха не заставляла себя долго просить,-- каждый разъ брала она обиженную на руки и успокоивала ее ласковыми словами и поцѣлуями.
На этотъ разъ почтенная матрона была не одна въ своемъ уютномъ домикѣ. Въ глубинѣ комнаты, на узкомъ и длинномъ ложѣ, стоявшемъ подъ изваяніемъ Аполлона, лежалъ,: одѣтый въ красный хитонъ, высокій, худощавый мужчина. Висѣвшая у потолка лампада тусклымъ свѣтомъ озаряла его самого и лютню, на которой онъ игралъ.
Подъ тихіе звуки струнъ этого довольно большого инструмента, который онъ держалъ, уткнувъ въ подушки своего ложа, онъ то напѣвалъ, то насвистывалъ длинныя мелодіи.
По два, по три и даже по четыре раза повторялъ онъ одинъ и тотъ же мотивъ.
Иногда онъ внезапно давалъ полный просторъ своему высокому и, несмотря на совершенно сѣдые его волосы; еще довольно звучному и пріятному голосу и пѣлъ тогда нѣсколько строфъ съ большимъ выраженіемъ и искусствомъ; иногда же, когда любимицы старухи начинали лаять черезчуръ отчаянно, онъ вскакивалъ съ своего мѣста, съ лютнею въ лѣвой рукѣ и съ длиннымъ, тонкимъ камышомъ въ правой, опрометью бросался на дворъ, кликалъ по именамъ неугомонныхъ животныхъ и начиналъ дѣйствовать тростью, будто желая ударить ихъ; но удары его какъ-то никогда не задѣвали ихъ спинъ, а всегда падали только за каменныя плиты около нихъ.
Возвращаясь послѣ такихъ вылазокъ, онъ снова ложился на покинутое имъ ложе.