-- Эвфоріонъ, масло-то побереги!-- восклицала тогда старуха, указывая на висѣвшую лампочку, за которую вспыльчивый супругъ ея часто задѣвалъ головой.
-- Убери своихъ собачонокъ!-- обыкновенно отвѣчалъ тотъ съ однимъ и тѣмъ же угрожающимъ движеніемъ руки и огненнымъ взглядомъ своихъ черныхъ главъ.
Уже болѣе часа продолжались музыкальные упражненія неутомимаго пѣвца, когда собаки не съ лаемъ, а съ долгимъ, радостнымъ визгомъ снова ринулись вонъ черезъ полуоткрытую дверь.
Старуха быстро отложила въ сторону бѣлье и стала прислушиваться.
-- Передъ появленіемъ кесаря сюда слетается столько же птицъ, сколько чаекъ проносится надъ моремъ передъ бурей. Только бы насъ-то оставили въ покоѣ!-- проговорилъ, поднимаясь на ноги, высокорослый, Эвфоріонъ.
-- Послушай, вѣдь это Поллуксъ; я знаю своихъ собакъ!-- воскликнула жена его и со всей возможною для нея, скоростью поспѣшила за порогъ сторожки.
Тамъ, дѣйствительно уже стоялъ тотъ, кого она ждала, поочередно поднимая за затылокъ трехъ прыгавшихъ на него четвероногихъ грацій и давая каждой по легонькому щелчку, въ носъ.
Увидавъ старуху, пришедшій взялъ ее обѣими руками за голову, поцѣловалъ въ лобъ и ласково промолвилъ.
-- Добраго вечера, маленькая матушка!... Здорово, огромный батюшка!-- крикнулъ онъ затѣмъ пѣвцу, пожимая протянутую ему руку.
-- Самъ ты не ниже меня,-- отвѣчалъ на это Эвфоріонъ и, притянувъ къ себѣ молодого человѣка, положилъ свою широкую ладонь одновременно на собственную сѣдую голову и на украшенную густыми темно-русыми волосами голову, своего первороднаго сына.